Вчера на литературе со студенткой из Барселоны (Саша, привет) читали один из «Компромиссов» Довлатова. Тот, который про похороны директора эстонской телестудии. Не сосчитать, сколько раз я читала «Компромиссы» и конкретно этот, на мой взгляд один из самых удачных рассказов цикла, но вчера через диалог со студенткой постигла какую-то новую его суть, которая раньше была близоруко размыта. Саша сравнила диалоги Довлатова и Хемингуэя, и внутри меня настырно сцепились художественный и психологический контекст двух постмодернистских вселенных. Сцепились настолько, что я не могла перестать видеть проступающие между диалоговых реплик строки, в которых обнаруживался настоящий смысл текста. Хемингуэй всплыл в памяти моей студентки потому, что основные его идеи — в промежутках, в паузах. Как и у Чехова-драматурга. Как у Довлатова. Всё главное происходит не в строках, а между ними, когда мы соприкасаемся с собой. «Компромисс одиннадцатый» не просто история о саркастическом журналисте, который, ненавидя притворство и фальшь, вынужден притворяться и фальшивить (идти, собственно, на компромисс). Не просто повествование человека без места в жизни: ни дома, ни близких отношений, даже пиджак на нем — бывшего любовника его подруги. (Тут самое время обратить внимание на то, какими словами Довлатов заканчивает рассказ. Это реплика, словно бы вообще не относящаяся ко всему этому экзистенциальному кризису про поиск себя в мире с потерянным будущим: «Пошли, — сказал Быковер, — надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись…» Обратите внимание на эту аллегорию — необходимость занять место в автобусе). Этот рассказ о том, что человек, где и с кем бы он ни находился, делает это по собственному выбору. Даже если от последствий этого выбора тошнит. Я прочел и содрогнулся. Комнату заполнил нестерпимый жар. Голубые стены косо поползли вверх. Перед глазами раскачивались эстампы. Приступ удушья вышвырнул меня за дверь. С шуршанием задевая обои, я устремился в ванную. Склонился к раковине, опершись на ее холодные фаянсовые борта. Меня стошнило. Я сунул голову под кран. Ледяная вода потекла за шиворот. Марина деликатно ждала в коридоре. Затем спросила: — Пил вчера? — Ох, не приставай… — Обидно наблюдать, как гибнет человек. — Знаешь, — говорю, — проиграть в наших условиях, может быть, достойнее, чем выиграть.