Я позволила себе не торопиться. Жизнь в эмиграции — это почти ежедневные встречи с чем-то новым. А на все новое мозг тратит колоссальное количество сил. И вроде бы это хорошо: нескончаемая тренировка, построение новых нейронных связей. С другой стороны, энергия, которая могла бы пойти на развитие, уходит на адаптацию. Даже русский язык, пересаженный в новую почву, ощущается иначе. И дело не только и не столько в примеси английских слов, но в самом речевом звучании, которое я даже акцентом назвать не могу. Это просто чужеродное фонетическое напряжение. Как будто русский язык для эмигрантов написала нейросеть. Впрочем, я встречала людей, сохранивших мелодику родной речи даже после нескольких десятилетий жизни в другой стране. Мое уважение им, потому что да, это сложно. Нужно быть крайне чувствительным к языку. А это, как мне кажется, рождается только из любви к себе. Потому что человек — это прежде всего его речь. Речь — еще один круг кровообращения. Наверное, поэтому большинство моих литературных студентов — в эмиграции. Им хочется сохранить эту часть себя. Еще я задумалась над модным нынче словом «релокация», которым переехавшие — в основном вынужденно — в другие страны люди именуют эмиграцию. Для меня это не что иное, как эвфемизм, а эвфемизмы нужны для смягчения ужаса или стыда. Так вот, я вполне открыто говорю себе и вам: я Валя, и я эмигрантка. Я позволила себе не торопиться и медленно осваиваться здесь, в Канаде, где, пожалуй, такие же люди, только читали они другие книги и на других языках.