Вчера, перед сном, слова, которые я хотела сказать, были тяжелее кирпичей и бесформеннее глины. Поэтому, окончательно с ними намучившись, я захлопнула ноутбук и, если бы это было возможно, повесила бы на него амбарный замок, потому что, когда под кумполом застряла мысль, руки тянутся к клавиатуре, выпрямляя путь для этой мысли. Я не знала, начать ли с того момента, как я нарядной девятиклассницей бегу домой с первого в своей жизни экзамена по русскому языку, который превосходно сдала. Или лучше с важной детали, что во время того самого экзамена впервые ощутила себя взрослой? Может, стоит пропустить описание того дня — яркого, пахнущего новым годом? Не тем новым годом, которого так ждут дети и боятся взрослые, а по-настоящему новым — только начавшим распускаться, щебечущим. Во мне столько счастья, столько раскатистой гордости от первого настоящего успеха, столько юности, что вместо лифта на свой девятый этаж я взбегаю пешком даже не задохнувшись. Дома никого нет: мама осталась в школе помогать учителям, а отец живет отдельно. Не успеваю переодеться, как звонит телефон. Определитель номера говорит: отец. Я подхватываю трубку и, набрав побольше воздуха, начинаю разливаться отцу про свою победу, но он даже не чужим, а каким-то чужеродным голосом обрывает меня криком о том, что брат мой покончил с собой. Можно было бы начать и с того момента, как после этой вести, чудовищной самой по себе, но ставшей во сто крат ужаснее от лобового столкновения с моим горячим счастьем, я перестала чувствовать руки, потом ноги. Тело превратилось в кусок ваты. Это был момент сильнейшего потрясения, который на долгие-долгие годы так запрятал мои чувства, что они стали слипшимся куском из страха, боли, стыда и вины. И, конечно, той оборванной радости. Вот отчего мне все эти годы снился один и тот же сон: я, всегда очень нарядная, тороплюсь на урок, но это урок по русскому языку, и я знаю, что учительница не станет меня ругать за неминуемое уже опоздание, потому что любит. Почти двадцать лет один и тот же сон, который я, будучи внутри себя со своими слипшимися чувствами, никак не могла разгадать. Пока один из моих психотерапевтов не пояснила, что бессознательное ведь очень близко к тексту своими инструментами — символами — рассказывает мою историю. В том сне я переживаю все те же чувства из прошлого: и гордость, и страх, и стыд. А опаздываю я, конечно, сказать брату, что люблю его. А можно было бы начать сразу со счастливого конца. Да, у этой истории он есть. После того, как мне наконец удалось расслышать крик бессознательного, исчез тот ужас, который я испытывала все эти годы. Я так к нему привыкла, что, когда он схлынул, как жар после мучительной лихорадки, слезы лились из меня несколько дней. Я всё думала: «Неужели остальные люди так и живут — без этого ужаса?» Это было болезненно — снова идти туда, в тот залитый солнцем день едва народившегося лета, позже насквозь пропахшего сырой землей и поминальными салатами. Это было до головокружения страшно. И путь этот был долгим. Но я счастлива, что все-таки пошла. Я горжусь собой, я рада за себя, и это чувство внутренней опоры, свободы от кошмара ничего уже не способно уничтожить.