В тяжелые времена всякий человек пытается понять, что стряслось и как ему с этим быть. Но попытка осмысления реальности происходит и на коллективном уровне. Это отражается в культуре, особенно в фольклоре. Потому что фольклор — это вместилище общих для целого народа желаний и страхов. А еще фольклор — в первую очередь язык. По индивидуальной речи можно многое понять про говорящего. По коллективной речи можно многое понять про целый народ. Речь является воспроизведением содержания, будь это содержание внутренним миром отдельного человека или целого общества. Человек тождественен своей речи, а народ — своему фольклору, который одновременно и попытка осознания чего-либо и продукт размышлений. Поэтому я готова оспаривать мнение Екатерины Шульман о том, что менталитета не существует. Я думаю, что существует. И отражением его является язык. Язык, вбирающий этические и эстетические явления, повторяющиеся в определенном культурном пространстве. Явления эти потом и трактуются, как характерные для народа признаки. Трактуются при помощи этого же самого языка. Например, анекдот. По анекдотам и прочим мемам вообще здорово исследовать самочувствие народной кукухи: угол наклона, скорость езды, количество дыр и критичность протечки. Любопытно, что Путина довольно давно вымело из анекдота. Его фольклорный персонаж (не собственно Путин, а его народная проекция) был жесток, хитер и остер на язык в начале двухтысячных. Именно тогда про него ходили анекдоты вроде этого: На встрече с Герхардом Шредером Путин говорил на таком безупречном немецком, что Шредер время от времени поднимал руки вверх и предъявлял документы. Или такого: Путин открывает холодильник и говорит холодцу: «Не трясись, я пока за кетчупом». Но вот он из анекдота стал пропадать, а после начала войны и вовсе исчез. Я думаю, что коллективный ужас перед ним настолько велик, что даже смеяться не получается. Или, возможно, люди, пытаясь осознать происходящее, не могут уложить в голове, что этот кошмар может быть творим руками одного человека. А мы помним, что фольклор — это и попытка, и продукт рефлексии. Значит, Путин сейчас не то и не другое. Бессознательный фокус сместился, хотя на сознательном уровне скипетропредержец, конечно же, не вылезает из повестки, как из бункера. Теперь главным героем анекдота стала… мать. Но такая, которая вам не понравится. Сын звонит матери: — Мама, я в плену! — Вы ошиблись номером. В минобороны сказали, что у меня дочь. Или: — Мама, я зашел в хату: тут просто мясорубка! — Сынок, мясорубку не бери. Бери блендер! Смотрите, что происходит. Образ матери, для многих самого родного и практически святого человека, извратился, вывернулся наизнанку, стал почти демоническим. Мать, отправляющая сыновей на фронт; мать, открещивающаяся от своих детей; мать, готовая обменять жизнь своего ребенка на стиральную машину. Но это не та мать, о которой вы, возможно, сразу подумали. Это, разумеется, проекция страны. Это попытка русского народа понять, что же случилось с его родиной, почему она превратилась в инфернальное создание, готовое уничтожить, желающее погубить. И еще это наша собственная коллективная проекция самих себя, потому что большинство все-таки не справляется с тяжелым чувством вины и стыда. А когда их долго подавляешь, рождается много, очень много ярости. Ладно, для поста в телеге и так слишком. Оставляю вас с этим. Берегите себя и слушайте, что и как говорят вокруг вас.