Сложно жить в мире, у которого коллективный суицидальный настрой. Один рассуждает о ядерной войне буднично, без единой морщины на лбу. Другой вещает об этом с таким удальством и гордостью, как будто только что стал отцом. Третий любострастно просматривает апокалиптические ролики, путая животный ужас с детским любопытством: а что, если в розетку сунуть ножницы? Те, у которых рот обескровлен, помалкивают. Надеются, что, держась от истории подальше, они ее избегнут. Это все — большая военная травма, как сказал мне остатками голоса один пьяный психиатр. А травма оставляет следы на каждом, кто с ней сталкивается. Травма кричит по ночам, травма видит кошмарные сны, травма спивается. Но хуже всего, что травма порождает травму. То, что происходит, — наследие великой травмы XX века, в который теперь с пионерской предприимчивостью всматриваются те, кто решил разгадать настоящее. Кто-то хватается за художественную литературу; кто-то верит строгой архивной документалистике; иной ворошит семейные воспоминания — обрывки голосов, дневники, мемуары. И никто, кажется, не осознает, что он сам, а не только события вокруг, — следствие этой коллективной травмы, от которой бессознательное ежедневно и неотвязно будет стремиться избавиться. А единственный способ исцелить травму — прожить травмирующее событие еще раз. Но уже — осознанно.