Замена Самолет снова болтало на подлете к аэропорту. Костя, уже в третий раз в этом феврале летел в С**, поэтому к тряске привык и лишь с жалостью поглядывал на перепуганных пассажиров. Едва ли он понимал, что на самом деле жалеет себя и, возможно, надеется, что самолет рухнет и сомнет наконец ту тяжесть, которая два года замещает его сердце. «Я в гостинице», — написал он, усевшись на кровать. Телефон молчал. Костя оглядел номер. Стол, два стула, обтянутое коричневым плюшем креслице, настольная лампа, окружавшая себя слабым, как будто разбавленным светом. Пепельница с отколотым краем, серый ковер. Широкая кровать. Он несколько раз уже останавливался в этой гостинице: она недалеко от Элиного дома, всегда полупустая и с абсолютно ко всему равнодушным персоналом. Он лег не раздеваясь и прикрыл глаза. Потом все-таки заставил себя сходить в душ и переодеться. Эля отозвалась часа через два, пообещав прийти к обеду, но сильно опоздала. — Зонт по пути сломался, — сказала она, прижимаясь к нему намокшей желтизной плаща. — Хорошо долетел? Неужели нет дневных рейсов? Я каждый раз не высыпаюсь, пока тебя жду. Пообедали, поговорили. Часа через два Эля стала тревожиться больше обычного. — Извини, — залепетала она, вывинчиваясь из Костиных объятий. — Мне нужно идти, но завтра я, возможно, останусь, хотя мне, если честно, совсем не нравится эта гостиница. Костя вздохнул и выпустил Элю. Он понял, что у него нет сил расспрашивать ее, почему она раньше не говорила о неприязни к этому месту. Потом до самой ночи, пока усталость одним залпом не отстрелила мысли, он пялился в экран ноутбука и курил, хотя курить в номере строго запрещалось. На следующий день Эля не позволила к себе прикасаться. Точнее, после объятий она отстранилась и пересела в кресло. Она выглядела грустной, даже больной. — Что случилось? — с поднимающимся ужасом спросил Костя. — Тебя раскрыли? — Нет, — ответила Эля и потянулась к столику, чтобы отстучать три раза по дереву. Костя испытал такое облегчение, что даже не стал иронизировать. — Тогда что с тобой? — Я просто не могу так больше, — проговорила Эля, взрыхляя пальцами плюшевую поверхность кресла. Костя сглотнул, но горло сжалось, выталкивая горькую от табака слюну обратно в рот. — Погоди. Ты два года могла… Что изменилось? — Перед сыном стыдно мне, Кость. Побеги эти, вранье. Устала я. Да и ты, я вижу, устал… — Ты давай за меня не будешь решать, устал я или нет, пожалуйста. — Я пойду. — Погоди. Погоди, давай поговорим. Давай разговаривать, Эля. — Не о чем разговаривать, я все решила. — Когда? Почему молчала тогда? — Вот же говорю: я все решила сейчас. Оставшись один, Костя разрыдался. Слезы лились так обильно, словно внутри лопнуло что-то набухшее и больно напиравшее на сердце. Она написала через несколько месяцев. Спрашивала о делах, говорила, что скучает. Костя сначала поддался на эти нежности, но потом ощутил в своем ликовании примесь желчи и перестал отвечать. Впрочем, он продержался всего пару дней и затем написал сам. Они снова встретились в той же гостинице. Костя не настаивал, Эля не протестовала. Обоим хотелось, чтобы было как раньше, хотя они и сами знали, что как раньше нельзя. — Ну, как там твой сын? — спросил Костя, глядя на то, как Эля одевается. — Поступил в кадетское, уехал в Л**. Костя ухмыльнулся, но промолчал. Через пару дней Эля отвезла его в аэропорт. — Может, ты переедешь сюда? — спросила она. — Помнишь, мы же хотели… Костя посмотрел на Элю: темные волосы, две одинаковые черные родинки под серыми глазами, словно поставленные тушью, и тонкие складочки у вечно сухих губ. Знакомое лицо, родное. — Если Лена не будет против. Глаза Эли округлились. — Кто такая Лена? Самолет уже взлетал, когда Костя получил сообщение. Лена желала хорошего пути и просила сразу ехать к ней. Он ответил что следовало в таком случае и прежде чем убрать телефон, развернул фото подруги. На него смотрела темноволосая девушка с серыми глазами, под которыми, правда, были веснушки, а не родинки. «Ну почему же, Эля? Почему?» — выдавил Костя сквозь зубы и затолкал телефон в карман. #литература