При встречах с Глебом Олеговичем я всегда вспоминал первую же строчку «Машеньки» Набокова: «Лев Глево… Лев Глебович? Ну и имя у вас, батенька, язык вывихнуть можно». При чтении его статей еще допутинского периода, часто публиковавшихся, например, в еще доминировавшей тогда в разношерстных интеллигентских кругах «Независимой газете», казалось, вывихнуть можно не язык, а мозги, столь нарочито орнаментальной казалась словесная вязь — просто Венский сецессион какой-то.