Дмитрий Ольшанский на «Октагоне» Слово «демократия», бывшее в большой моде лет тридцать назад, затем совершенно исчезло из лексикона, связавшись в умах тогдашнего русского народа с вороватой и пьяной властью конца века, но вот уже лет десять, как оно медленно возвращается, вызывая всё меньше отрицательных ассоциаций. Напротив, вспоминая о политической конкуренции и свободных выборах, мы можем восстановить в памяти целый воображаемый мир. Тут и лучшие, ещё не изуродованные позднейшим цинизмом, моменты конца восьмидесятых, когда по советским университетам и НИИ выступали кандидаты в народные депутаты, а явившиеся словно бы из ниоткуда – после грандиозного советского анабиоза – смелые граждане расклеивали листовки и спорили на улицах, в дискуссионных клубах, а затем и в телевизоре о своём будущем, тогда ещё определённо прекрасном. А за спинами тех, перестроечных активистов, смутно различимы обнадёженные русские лица начала двадцатого века, тогдашние думские депутаты и участники бесконечных съездов общественности всех направлений и профессий. Аркадий Аверченко написал когда-то рассказ, где открутил историю назад – солдат с матросом убегали от Зимнего дворца, Ленин слезал с броневика, пломбированный вагон уезжал обратно в Германию etc., – но когда в финале ему нужно было сделать остановку, затормозить ход событий там, где хотелось остаться, он сделал это осенью 1905 года, в момент объявления манифеста о парламентаризме и гражданских правах. И, конечно же, приходит на ум что-то американское, но не из той Америки, которая невротизирует своей армией и дипломатией внешний мир, угрожая непокорным державам и повторяя лицемерные формулы про «порядок, основанный на правилах», – нет, хочется воспроизвести дома что-то почвенно-американское, с долговязыми обаятельными политиками, пожимающими руки обывателям на лужайках, яркими дебатами и напряжёнными подсчётами голосов в прямом эфире, где до последнего непонятно – ну кто же выиграет Флориду, кто же выиграет Аризону? Мы знаем, чем так хорош демократический строй. Уж хотя бы тем, что он позволяет относительно быстро и успешно решать разнообразные проблемы – в силу того, что само это слово – проблемы – по правилам конкурентного мира является нормой, повседневностью серьёзного начальника. Если вам постоянно нужно думать об избирателе, если вы зависите от тех, кто за вас голосует, если они могут заставить вас уйти, а то даже и уйти с позором, если вас непрерывно атакуют альтернативные претенденты на должности, то вы живёте в реальности постоянного изобретения нужных слов и правильных идей, вы обязаны реагировать, спешить, успевать, отбиваться, выглядеть лучше и приходить первыми. Не то в султанатах, в сонной неизменности иерархического государственного порядка. Там все главные люди, даже если внезапно меняются, склонны считать себя вечными, поскольку их кресла никем всерьёз не оспариваются (пока не случаются болезни или перевороты), а их окружение, отделённое стеной от терпеливых людишек, зависимо только от своих отчётов наверх – и указаний, приходящих оттуда. И если так, если законная ротация невозможна, а соревнования происходят разве что в рамках кабинетных интриг, – то и нормой жизни становится принудительный казённый оптимизм, у всех всё хорошо, а будет ещё намного лучше, иначе как обрадуешь босса? И, значит, привлечь внимание властей к нарастающим трудностям невозможно, пока не произойдёт катастрофа, будь то военное поражение, революция или какой угодно ещё кошмар. Ну а коль скоро власти на коне, они будут рассказывать самим себе, какие они молодцы – и верить собственным докладам.