Дмитрий Ольшанский на «Октагоне» Судьбы уездных городов центральной России в чём-то всегда различаются и всё-таки образуют единый сюжет. История начинается на холме у реки. Там некогда было владение удельных князей. Впрочем, от них почти ничего не осталось – только пара упоминаний в летописях, фантазийная картина с теремами и всадниками в краеведческом музее (копия работы прилежного художника конца девятнадцатого столетия) и самое главное – заросшие крапивой и неизвестными цветами валы бывшей деревянной крепости (в незапамятные времена сгоревшей), на которых несколько лет назад, воспользовавшись каким-то московским грантом, новый мэр организовал урбанизм: проложил дорожки с плиткой, поставил лавочки и фонарики, а также поставил увеселительные скульптуры местных умельцев. Заезжей интеллигенции урбанизм и скульптуры не нравятся, она, высокомерная интеллигенция, полагает, что первобытные заросли были оригинальнее и поэтичнее, зато народ с удовольствием пользуется столичным шаблоном, и особенно те, кому шестнадцать. В позднем средневековье город отошёл к Москве, примерно в это же время построили каменный собор, но после нескольких нашествий и пожаров его перестроили, потом снесли и выстроили заново. Советская власть устроила там склад зерна, кино и дискотеку, но в девяностые его отдали верующим и долго, трудно возрождали. Вокруг собора – идеальный цветник, бойкие тётушки заставляют быть красивым каждый сантиметр скверной земли. Настоятель – молодой консерватор, но прежде всего страшно усталый человек, его осаждают крестины и свадьбы (желающих покаяться почему-то намного меньше). Екатерина Великая расчертила местные улицы по линейке, на них возникли прекрасные дворянские, а затем и купеческие особняки. Которые побогаче – полностью в камне, остальные – в любимом русском стиле, с деревянным вторым этажом и запущенным садом, верх которого виден за чудом уцелевшими воротами. Там, где в особняки въехали МВД, Сбербанк, суд или районная администрация, образовалось нежданное счастье, крыша на месте и стёкла целы. А где ничего подобного не случилось, там запустение и тлен. Правда, бывает ещё и так, что некогда семейный дом разделён на советские квартиры, и в них, несмотря на разруху и бедность, продолжается жизнь. От самих дворян и купцов осталось побольше, чем от древнерусских князей: несколько портретов, написанных пьющим мастером из освобождённых мужиков и когда-то реквизированных из разграбленных усадеб, оттуда же и стол красного дерева с несколькими креслами – всё это опять же в музее, как и пояснительные надписи про многих орденов кавалеров и потомственных почётных граждан, которые сто пятьдесят лет назад в этих самых местах строили-создавали гимназии, богадельни и больницы, фабрики, магазины и публичные парки. Выглянув из окна, сложно в это поверить. Зато суровые физиономии красноармейцев и чекистов из соседнего зала, посвящённого революции, объясняют, почему возник контраст между позавчера и сегодня. Вообще масштабы разгрома здесь, если всмотреться и вчитаться в подробности, не поддаются хладнокровному пересказу. На пространстве пары километров налево и направо весь двадцатый век жгли, конфисковывали, арестовывали, уводили с концами до ближайшего оврага, уплотняли, ломали, сносили, словом, неумолимо сокращали пространство красоты, радости и, главное, родовой непрерывности, меняя его сначала на трудовой брутализм, а потом, когда труд отменили, на пустоту и упадок. Если пойти в сторону окраин, то возникнут хрущёвки, бараки, а скорее даже не имеющие внятного определения дома в два-три этажа из силикатного кирпича с художественными композициями из шин и пластиковых бутылок. Иногда может встретиться уцелевший храм восемнадцатого века – барокко, громили, но не до конца, а теперь помог благотворитель из мегаполиса. Река – та самая, которую видно от валов, если стоять на модной плитке, ещё неоднократно петляет где-то совсем рядом, но её не видно, поскольку нет набережной: губернское начальство всё обещает – и всё никак.