Дмитрий Ольшанский на «Октагоне». В самом конце двадцатого века, в центре Москвы у бывшего музея Ленина образовался удивительный толкучий рынок. Там не торговали не едой и водкой, не джинсами и шапками, и не иконами и самоварами. Там торговали прекрасным прошлым и утраченным величием России – и проповедовали то же самое. Нищие, немолодые и слегка одержимые граждане продавали газеты с названиями вроде «К топору», книги с названиями вроде… нет, не могу я процитировать этих названий, достаточно и того, что один из самых популярных авторов того базара расчленил жену и долго сидел в психушке, – и там же встречались красные и жёлто-чёрные знамёна, гуляли на фоне портретов Сталина ряженые казаки, и кто-нибудь обязательно выступал, стоя на пустом ящике. Это был гайд-парк всех униженных и оскорблённых. Это была ассамблея городских сумасшедших, которых тщательно обходил стороной любой здравомыслящий человек. У здравомыслящего человека были дела, планы, будущее, а у этих оборванцев что? – заговор, масоны, империя, наши союзники армия и флот, наша советская родина, тайны атлантов, угроза НАТО, Севастополь, Севастополь, гордость русских моряков. Больные какие-то, – говорил здравомыслящий человек. * Примерно тридцать лет назад Россию захватила новая жизнь. Этой жизни можно дать какие угодно определения по своему вкусу – либерализм, релятивизм, потребление, вестернизация, свобода, гламур, власть денег, как хотите, – существенно, однако, то, что со временем она казалась всё крепче, она выглядела несомненной, единственно возможной, словно бы никакой другой не было и не будет. И если первые её шаги – в те анекдотические дни, когда гремели гангстерские перестрелки и золотые цепи, – были ещё неуверенными, новый мир смешно спотыкался и запросто мог рухнуть, то с наступлением следующего века, когда вовсю, широким потоком хлынули клубы и бары, банки и кредиты, путешествия по всему миру, невообразимые моды, наряды, толпы лощёных карьеристов, штурмующих мегаполисы, толпы в торговых центрах, модные офисы с огромными окнами и здоровенные куски как будто бы русской, но какой-то чужой, наскоро слепленной речи, со всеми её кейсами, брифами и триггерами, – этот поток заполнил собой всё, и настаивать на чём-то ином стало неловко и стыдно, ну примерно как похвастаться в красивой и социально удачной компании, обсуждающей сравнительные преимущества побережья Португалии и Лигурии, что ты коллекционируешь спичечные коробки. И всё-таки в России нашлись странные люди, которые взяли, да и пошли против потока и против времени. В темноту.