Дмитрий Ольшанский на «Октагоне». Вечное популярное зло – конспирология. Обыватель, увлечённый происходящим, склонен верить, что новости – и особенно дурные новости – это всегда происки тёмных сил и конкретных демонических лиц, соросов с ротшильдами, что перемены в истории случаются из-за того, что группа товарищей (или, напротив, господ) села за большой стол, и кто-то из них, торжественно прокашлявшись, заговорил: предлагаю, мол, приступить к исполнению нашего плана. Человек, хоть сколько-нибудь близко знакомый с клоакой политики, отлично знает, какая это смешная чепуха. Заговоры и сложные коллективные интриги иногда возникают, но бесконечно большую роль в «событиях» любого рода играют, во-первых, всегдашние человеческие мотивации и грехи – гордость, честолюбие, властолюбие, страх, месть, авантюризм, жадность, стремление к контролю, тревога о будущем, – и, во-вторых, любую запутанную интригу, если она появляется, быстро меняет до неузнаваемости хаос разнонаправленных действий, нагромождение случайностей. Но есть за фасадом событий ещё кое-что – самое, на мой взгляд, интересное и таинственное. Дух времени. Ощущение эпохи, которое складывается словно бы из ничего – или из всего сразу, из множества решений и ситуаций, образов и слов. И особенно странным выглядит рождение эпохи, которую никто не провозглашал с помощью революций или военных побед, – когда прежнее вытесняется новым малозаметно и постепенно. Так, в России середины позапрошлого века произошла уже прочно забытая смена вех: кончилось столетнее господство классицизма, сменившееся десятилетиями историзма и эклектики. Можно подумать, что речь только об архитектуре – и правда, эти изменения сразу видны в стилистике храмов, когда вместо стройных и строгих церквей с обязательными общеевропейскими колоннадами появляются псевдовизантийские базилики, а потом и краснокирпичные соборы, подражающие допетровским временам. Но подлинный масштаб новаций был куда больше: аристократия, отпустившая бороды, вошедшие в силу купцы, грохот железных дорог и мир фабрик, многотомные реалистические романы о тяжёлой крестьянской судьбе, православные старцы, ставшие вдруг авторитетами в обществе, – словом, ценности универсализма стали медленно вытесняться поиском и подъёмом всего национального, будь то вера, капитал или художественный язык. И невозможно сказать, когда именно это случилось, и кто именно придумал, что теперь будет так.