Дмитрий Ольшанский на «Октагоне» Полвека, а то и больше прошло с тех пор, как религия коммунизма перестала быть в России источником живой веры, и уже тридцать с лишним лет минуло после того, как Советская власть умерла, зажатая хищными лапами партийных секретарей-сепаратистов, но мы по-прежнему существуем в мире коммунистической символики, на карте, говорящей с нами именами забытых сектантских пророков, начётчиков, террористов и боевиков. Время идёт, а мы всё ещё держимся за каменные руки Кировых и Марксов, вспоминаем убийство царской семьи, находясь в Свердловской области, а московское метро «Войковская» мирно связывается в памяти с огромным торговым центром, да и только, словно бы это и не станция «Чикатиловская», а так, что-то вроде «Весенней» или «Сосновой». А вслед за русскими войсками, освободившими Приазовье, идут чиновники и выпускают постановления, согласно которым Святопокровские и Святоникольские улицы в тамошних городках и посёлках возвращают себе названия двадцатого века, в честь всевозможных Пролетариев и Октябрей. Важная ли это тема – упорство в цепляниях за мёртвый СССР? Весь этот настойчивый зомби-стиль – может быть, его просто не следует замечать? Ровно в той степени, в какой вам всё равно, зовут ли вас Анна, Пётр, Елизавета – или Сталин Энгельсович, Шарикоподшипник, Локомотив Красного Труда. Жизнь так устроена, что символическая реальность воздействует на физическую, вдохновляет её или угнетает, направляет нас в определённую сторону. И, согласитесь, жизнь будет казаться приятнее, если вы будете не Шарикоподшипником, хоть бы и самым октябрьским, красным, передовым, трудовым, а всё-таки Александром или Петром. Впрочем, сама эта музыка слов (или, напротив, режущий слух индустриальный язык прошлого столетия) – это ещё самый мягкий аргумент против обступивших нас рудиментов ушедшего режима. Начнём с элементарного: мы поминаем карикатурных злодеев. Не уходя в споры о Ленине, за которым можно признать, по крайней мере, известный исторический масштаб, ничуть не хуже Нерона и Чингисхана, достаточно обратить внимание на менее знаменитые, но всё равно так и не вычеркнутые из государственных святцев имена. Георгий Атарбеков, чекист и палач русского Юга, лично принимавший участие в казнях заложников. Сразу же находим его улицу в Москве, а затем и в Сочи, Краснодаре etc. Михаил Кедров, чекист и палач русского Севера, психически больной соавтор геноцида. И снова улица в Москве, но также и в Архангельске, Котласе, Ярославле, Костроме, а заодно и в донецком посёлке возле Краматорска (где её, должно быть, переименовали, но, когда мы туда вернёмся, почти наверняка вернём и Кедрова). Уже на этих примерах видно, что массовых убийц в двадцать первом веке по-прежнему чествуют там, где они, собственно, лютовали, но не обходится без них и Москва (где робкая волна декоммунизации начала девяностых ограничилась одним центром), и непременно ещё и в случайных местах, словно бы когда-то крутился барабан огромной лотереи – и русские города один за другим вытаскивали бумажки с фамилиями революционных Фишеров и Пичужкиных, чтобы украсить ими свои районы. Продолжим, однако. Розалия Землячка, крымский ревком, десятки тысяч жертв зимой 1920–1921 (повторюсь, что я специально не обсуждаю здесь неоднозначных Луначарских и Чичериных, про которых можно и что-нибудь доброе сказать, нет, изучаем только полоумных садистов и расстрельщиков). Москва, слава Богу, от неё отделалась, поскольку её улица находилась внутри Садового, но зато не отделались: Балашиха, Волгоград, Воронеж, Нижний Новгород, Нижний Тагил, Пермь – и это ещё не всё, но предлагаю остановиться. Бела Кун, снова архитектор террора в Крыму. Всё предсказуемо: Москва, обязательный Симферополь (на месте преступления), Санкт-Петербург, Томск и ещё почему-то Лысьва. Кстати, Лысьва. Этот город в Пермском крае был основан в конце восемнадцатого века, когда кавалерственная дама Варвара Шаховская, наследница Строгановых, создала там чугуноплавильный завод. Заглянем в список тамошних улиц.