Дмитрий Ольшанский на «Октагоне». Прекрасная иллюзия войны – ощущение, что вместе с победой над немцами придёт и какая-то другая победа, связанная с упразднением внутреннего гнёта. Меня всегда поражала история перемены уличных названий в Ленинграде: 13 января 1944 года на карту города вернулись Невский проспект, Дворцовая площадь и прочие «контрреволюционные» топонимы, а Урицкие и Рошали исчезли. Таким образом, советская власть как бы сказала жителям города: вы достаточно настрадались за время блокады, но победили – и, в награду за вашу стойкость, мы освобождаем вас от наших коммунистических символов. Именно эта логика тогда словно бы вспыхивала там и тут: возрождалось офицерство, открывались храмы, ослабевали репрессии по надуманным поводам, поскольку нужно было заниматься настоящим противником, – и казалось, что этот процесс пойдёт дальше, и Россия, победив нацистов, одновременно победит и то зло, которое так давило и стольких убило в тридцатые. Увы, этому не суждено было сбыться. Романтический мир советских пятидесятых-шестидесятых – надеялся на обновление коммунистической идеи, а значит, и той жизни, которая должна была от этой идеи родиться. Этот улучшенный коммунизм связывался уже не с пролетариатом, и не с суровыми рядами партийцев-сталинистов, но – с научно-техническим прогрессом, освоением космоса и влиянием интеллигенции, всех этих полуфизиков и полубардов и альпинистов, создавших, вместе с Гагариным и Че Геварой, какой-то новый стиль, весёлый, мужественный и остро футуристический. Полузабытая уже революция вернулась, но не в жанре выстрелов «Авроры», а в образе ракет, вычислительных машин и остроумных всезнаек. И, значит, морально устаревший мир суеверий, корысти и жестокости – обязан был уступить дорогу прогрессивному, обоснованному уравнениями и графиками порядку и всеобщему счастью по линеечке. Среди других исторических иллюзий – об этой до сих пор многие вспоминают с ностальгией. Брежневский мир пожилой советской власти, напротив, вдохновлял совсем иные чувства. Это было долгое коммунистическое викторианство, когда, казалось, воскресло ощущение нормализации жизни, укоренённости быта и неизменности уклада. Люди, измученные полувековым кошмаром постоянных катастроф, оказались, наконец, в собственных квартирах, со своей мебелью, горячей водой, тёплым сортиром и добытыми в очередях мандаринами у новогодней ёлки. Состоялось немыслимое прежде мещанство в хорошем смысле – и этот условный 1975 год, такой скоротечный и хрупкий, если смотреть из двадцать первого века, казался многим современникам вечным. Кто уезжал в эмиграцию – тот уезжал навсегда, даже не подозревая о том, что через несколько лет сможет увидеть всех тех, с кем прощается, а кто оставался – тот работал в своём НИИ или на заводе, сидел в казарме или перебивался дворником в полной уверенности, что реальность вокруг него просто не может легко и быстро развалиться. Последняя по времени иллюзия – на этот раз не всеобщая, но зато прямо затронувшая тех, кто любит родину. Это миф 2014 года. Дело в том, что уникальное в своей успешности – почти бескровное, восторженное, бравое – возвращение Крыма породило ощущение, что это только первый эпизод в будущей серии сплошных удач и побед. Крым был взят так хорошо, что невозможно было не увлечься, и не принять разовый фарт, стечение многих благоприятных обстоятельств – за несомненный признак нашего однозначного могущества. Отсюда следовала идея, что стоит только отдать приказ, принять долгожданное решение – и не только Донбасс, но и, быть может, вся наша бывшая земля, отобранная и переделенная разными самостийниками после крушений 1917 и 1991 годов, вернётся к своим истинным хозяевам, и это произойдёт без большого кровопролития и напряжения всех сил, так, почти играючи. Мы теперь знаем, какова настоящая цена возвращения России как самостоятельной военной державы. Или – этого тоже нельзя исключать – всё ещё не знаем.