Дмитрий Ольшанский на «Октагоне». В нынешней России есть вечные, как сейчас кажется, явления. Страна – и особенно та её часть, что связана с государством или просто лояльна ему, – ругает коварную Америку, вспоминает 9 мая (как, бывает, пожилой чемпион перебирает свои олимпийские медали), опровергает своим усталым спокойствием все модные апокалиптические прогнозы, смотрит политические ток-шоу, где уже почти десять лет крикливые «эксперты» спорят о нашей драке с Украиной в бесконечных степях. Но есть ещё кое-что неувядающее. Борьба против пропаганды, скрываемой за аббревиатурой «лгбт» (кстати, в западном мире это дело уже называется «лгбтк+», – и страшно представить, что такое это загадочное «к»). Гений Венедикт Ерофеев сказал об этом раз и навсегда: «А надо вам заметить, что гомосексуализм изжит в нашей стране хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один гомосексуализм. Ну, ещё арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? – что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм». Если смотреть на проблему политтехнологически, то механика думских законов, призванных бороться с главной аморалкой нашего века, понятна: властям всегда, и особенно в трудные времена, нужно искать какие-то общие с народом темы для переживаний, и неважно, праздничных или невротических. И находить – радости, страхи, угрозы, любые эмоции, позволяющие создать фон массовой поддержки. А этот фон, в свою очередь, несколько сдвинет в сторону другие, менее приятные для начальства сюжеты. Но политтехнологии – это скучно. Интереснее другое. Принципиальная разница между современной аморалкой «лгбт» и многочисленными аморалками двадцатого века, против которых возникали советские общественные бури – джаз и рок-н-ролл, алкоголь и наркотики, молодёжная мода и разные экзотические, как представлялось тогда, движения вроде стиляг, хиппи и панков, – так вот, разница между ними состоит в том, что сами чувства, составляющие основу старого и нового греха, изменились радикально. В прежние времена, когда райкомы, парткомы, комсомольские ячейки, оперативники ГБ, милиционеры, тётки жанра «управдом – друг человека» и разгневанные трудящиеся в газете (то ли выдуманные, то ли подлинные, теперь это уже не так важно) атаковали какого-нибудь дерзкого человека, имевшего неосторожность отпустить волосы намного ниже благоразумного предела, вставить в ухо серьгу, раздеться не там, где положено, сыграть что-то немыслимо громкое на гитаре, словом, оскорбить своим поведением советскую власть, проявив попутно низкопоклонство перед Западом, – абсолютно все участники воспитательного мероприятия – и представители власти, и возмутитель спокойствия, – понимали, что речь идёт о попытке жить слишком весело и разгульно. О гедонизме. Стилистический и бытовой (не путать с чистой политикой) «враг народа» двадцатого века норовил вырваться из занудной и серой реальности куда-то в другой мир, вымечтанный им благодаря случайно увиденным страницам американских журналов или купленным у фарцовщика фирмовым пластинкам, – и там, в этом мире, можно было, наконец, прожигать жизнь в нездешнем экстазе и угаре. Пить виски и курить траву, ходить в безумных нарядах или ходить голым, заряжать оглушительное соло на саксофоне или «родном» стратокастере, плясать бешеные танцы, в общем, отрываться на полную катушку. И советская власть, затянувшая себя в крысиные одёжки и бормотавшая свои унылые, мёртвые молитвы Марксу с Ильичом, била по рукам этого хулигана, чтобы он не воображал невесть что, а жил бы скромно, как все, будильник-завод-авоська с кефиром. Такова была аморалка ушедшей эпохи. Теперь не то.