Дмитрий Ольшанский на «Октагоне». Наши новые старые земли Грандиозное событие осени двадцать второго года – возвращение в Россию Донбасса и Приазовья – случилось на фоне драмы отступления, переживаемого русскими войсками на фронте, и драмы мобилизации, переживаемой русским народом в тылу, и потому не ощущается нами на должном уровне исторической торжественности. Первый шаг в том же ряду – возвращение Крыма – оказался идеальным, редчайшим событием, когда справедливое дело совместилось с его удачным и бескровным исполнением, совпало всё – нужный момент, смелость восставшего народа и его уличных вождей, решимость наверху, растерянность заграницы, пассивность украинской армии, благополучие нетронутого ещё переменами обывателя, – и, таким образом, родился большой праздник, неявно приучивший нас к тому, что якобы так всё и должно происходить дальше – легко и счастливо, с чувством всеобщего восторга. То был опасный мираж, фарт, который не повторяется. И уже следующее неизбежное действие – поддержка Донбасса – не только растянулось на восемь (пока что) тяжёлых лет, но и достигло своего решающего часа уже в той ситуации, когда наш мир состоит не из мирных и сытых «пользователей», не знающих, как ещё развлечься и куда девать время и деньги, и вот, обнаруживших для себя новое патриотическое шоу, – но из солдат и их семей, беженцев в Россию, эмигрантов из России, и прежде всего – много и трудно работающих людей, остающихся дома, да и просто всех тех, кто сейчас нервничает, справляется с неожиданными проблемами и не знает, чего ждать завтра. И уже нет того манящего крымского мифа, который собрал воедино эстетику царских дворцов и советских санаториев, гражданскую войну и пионерское детство, оборону Севастополя всех эпох и культурный канон с Чеховым и Волошиным, – и потому воспринимался как нечто родное и самой судьбой нам положенное, воспринимался мгновенно и не требовал объяснений. А теперь требуется объяснить: почему второе присоединение, пусть и происходит в этих трагических обстоятельствах, но всё равно стало великим поступком. Зачем нам эти земли? Зачем нам эти люди? И зачем нам именно это официальное включение в состав государства, а не какая-нибудь иная форма политической близости? Обо всём этом нужно говорить честно. На первый вопрос – о земле – можно ответить так: это наш драгоценный юго-запад. Легко заметить, что пространство имеет разный символический вес, разную плотность, разное содержание – хотя, казалось бы, в любую сторону от произвольно избранной точки километры будут формально одинаковы. Холодная Россия – это памятник природы и наше ресурсное сокровище, но жить там тяжко. Совсем другое – юг и юго-запад. Его у нас очень мало. И за него – целыми столетиями шли (и, как мы видим, продолжаются) войны с германо-польско-турецкими, а теперь и украинскими конкурентами, а когда войны кончаются, эти благодатные места быстро заселяются и возрождаются из руин, и там всё цветёт и шумит, обустраивается и суетится. Крым, Ростов, Краснодар, Сочи – концентрация человеческого присутствия на этом небольшом кусочке России такая же, как на северных территориях в сто раз крупнее. Да что там Сочи, когда даже в Липецкой или Белгородской областях уже ощущается другой мир, где палку в землю посадишь, а она даст грузовик с урожаем. Теперь о людях. Следует осознать, что русские – это небольшой народ. Странно звучит, не правда ли? Мы привыкли ощущать себя частью какой-то огромной общности, частью безразмерной империи, фундаментом которой была крепкая деревенская демография, допотопная многодетность, позволявшая иным нашим правителям тратить людей как шальные деньги. Теперь не то. Россия давно уже сжимается: её сокращают и современная городская семья, где двое детей – это много, и ранняя смертность, и неизбежное перемещение самых удачливых и равнодушных к родине – в глобальный мир, в лондоны с парижами, и, что ничуть не менее значимо, напористая национальная политика всевозможных соседских общин, которые поглощают бездумно отданное им однажды русское население, используя его как отличный материал для своих неприятных задач.