Я в последние годы очень редко читаю новую художественную литературу, но тут вдруг взялся по рекомендации Юры Сапрыкина (спасибо) за книгу Аллы Горбуновой «Конец света, моя любовь» — и очнулся через два дня другим человеком. Ну не прямо так, конечно, но давно не было книжек, которые переполняют так, что заснуть не можешь, — а эта именно такая. Формально это сборник рассказов, на деле — очень цельная вещь; то есть по одному или даже нескольким рассказам очень мало что понятно; важна вся конструкция. Я тут ни на какую экспертизу не претендую (стихов Горбуновой — а она в первую очередь поэтесса — не читал; за современной русской литературой подробно не слежу уже лет семь), но пару мыслей хочется зафиксировать.

Первое. Мне до сих пор не попадалось книг, где фиксировался бы опыт именно моего конкретного поколения — детей Перестройки, которые вошли во взрослую жизнь в 2000-х; людей, у которых в детстве и юности было ощущение, что в окружающей реальности столько открытых возможностей и прорех, что аж страшно (причем совершенно не фигурально выражаясь, реально страшно), и которые через несколько лет обнаружили, что прорехи более-менее залатаны, а возможности присвоены людьми постарше; что история прошла рядом, но мимо. Ну, это у меня такое ощущение, у других может быть иное, понятно. Так или иначе, в «Конец света, моя любовь» — главным образом в ее рамочной части — в режиме того, что на английском называется creative nonfiction (в рецензии Гали Юзефович прочитал также термин «автофикшн») этот опыт схвачен как-то бесконечно точно. Притом что про историю (то есть политическую историю) там нет ровным счетом ничего за пределами того, что где-то в телевизоре демократы воюют с коммунистами. И я дажу не скажу, что она там где-то между строк присутствует, нет. Но почему-то кажется, что это вот прямо «про нас».

Почему? С одной стороны, наверное, потому что тут очень сильно выведено и поймано вот это ощущение юности, когда мир вокруг представляет собой одну большую бесприютность, опасность и травмирующий опыт, но в этой бесприютности и есть какая-то свобода, какое-то обнаружение себя; и Горбунова умеет как-то не затушевать ни чудовищность происходящего, ни его исключительную внутреннюю важность. Тут можно сказать, что это про любую юность, а не про конкретно «нашу». Ну да, но тут вступает другая сторона — конкретика. На уровне примет реальности — почти случайные цитаты из Неумоева, автостоп, выпадение из социальных конвенций, неловкий секс и еще более неловкое его отсутствие, рок-магазины, хиппи, клички; все это бесконечно узнаваемо и к тому же описано так, что в этом появляется какая-то очень мощная ценность, вплоть до того, что хочется как-то по-новому обдумывать свой личный опыт схожего харакрера. И на уровне ощущений: в центральной части книги в реальность вторгаются хтонические чудища и бытовой сюрреализм — и кажется, что выползли они именно из наших, тогдашних рубежей.

Второе. Тут я вступаю на совсем зыбкую почву, но это же мой телеграм-канал, так что вай нот. Мне кажется, что «Конец света, моя любовь» — это такой русский литературный метамодерн. (Возможно и даже наверняка не первый, тут я просто не знаю.) Потому что вообще-то во всех этих почти жж-образных мемуарах и страшных сказках спрятаны или, скорее, помянуты самые разные узнаваемые дискурсы. Назову самые банальные, наверняка там есть и больше всего, мне просто не хватает кругозора. Тут есть и мамлеевская жуть, и сорокинские карнавальные перевороты, и даже что-то от лучших вещей Пелевина — особенно в самом финале, когда все, что было до, объединяется в какое-то единое откровение (причем тянет это слово написать с большой буквы). При этом никаких постмодернистских подмигиваний и игры тут нет, все по-настоящему; то есть там, где у Сорокина вскрытие языка, у Горбуновой происходит реальное вскрытие тела, с говном и кровищей. Здесь живет та самая метамодерновая осцилляция между реальным и ирреальным, серьезным и смешным, своим и чужим, убивающим и оживляющим — и во многом благодаря этому мерцанию по итогу рождается книжка, от которой, так сказать, сияние исходит.