All the world’s a stage, (Весь мир — театр) And all the men and women merely players: В нём женщины, мужчины — все актеры. They have their exits and their entrances; У них свои есть выходы, уходы, And one man in his time plays many parts, И каждый не одну играет роль. His acts being seven ages. At first the infant, Семь действий в пьесе той. Сперва младенец, Mewling and puking in the nurse’s arms. Ревущий громко на руках у мамки... And then the whining school-boy, with his satchel, Потом плаксивый школьник с книжкой сумкой, And shining morning face, creeping like snail С лицом румяным, нехотя, улиткой Unwillingly to school. And then the lover, Ползущий в школу. А затем любовник, Sighing like furnace, with a woeful ballad Вздыхающий, как печь, с балладой грустной Made to his mistress’ eyebrow. Then a soldier, В честь брови милой. А затем солдат, Full of strange oaths, and bearded like the pard, Чья речь всегда проклятьями полна, Обросший бородой, как леопард, Jealous in honour, sudden and quick in quarrel, Ревнивый к чести, забияка в ссоре, Seeking the bobble reputation. Готовый славу бренную искать Even in the cannon’s mouth. And then the justice, Хоть в пушечном жерле. Затем судья In fair round belly with good capon lin’d, С брюшком округлым, где каплун запрятан, With eyes severe, and beard of formal cut, Со строгим взором, стриженой бородкой, Full of wise saws and modern instances; Шаблонных правил и сентенций кладезь,— And so he plays his part. The sixth age shifts Так он играет роль. Шестой же возраст — Into the lean and slipper’d pantaloon Уж это будет тощий Панталоне, With spectacles on nose well and pouch on side, В очках, в туфлях, у пояса — кошель, His youthful hose well sav’d a world too wide В штанах, что с юности берег, широких For his shrunk shank; and his big manly voice, Для ног иссохших; мужественный голос Turning again toward childish treble, pipes Сменяется опять дискантом детским: And whistles in his sound. Last scene of all, Пищит, как флейта... А последний акт, That ends his strange eventful history, Конец всей этой странной, сложной пьесы — In second childishness and mere oblivion Второе детство, полузабытье: Sans teeth, sans eyes, sans taste, sans everything. Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего. —Уильям Шекспир Монолог Жака из комедии «Как вам это понравится» Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник (1952). #culture