Азовская кампания Слава тебе, о богиня Истории, осенённая свитой из шелухи ракетной и солдатни убитой! Прячешься до поры… Но тебя мы не опознаем, что ли, в скрежете гусениц и мельтешне вертолётной моли? После мы все привыкаем к твоим велениям. Для начала – рваная рана многоэтажки и перелом причала, связки растерзанных рельсов, войной иссечённые степи, на чьей чернозёмной сцене Пётр угрожал Мазепе. Смерть ещё молода. Ей навык нужен и время. Она себя пробует, учится, требует повторенья, и слышен «огонь!», и расшлёпан мир, как сырое тесто: попадание (с пятого раза). И после – мокрое место. Дрон пролагает в небе круги, а иногда квадраты. Двадцатилетний охранник ведёт вдоль щербатой ограды задержанного из местных (потише, уж очень борз ты) – последних три шага для них обоих длиннее, чем вёрсты. Содержимое бойни из одних руин, утонувших в дыме, перетекает в другие. Спутник, застряв над ними, фиксирует безучастно: вот пушка, гараж, цистерна. Занято десять кварталов – gloria nostra aeterna. Боже, как далеки спасительные вокзалы и порты! Повсюду вокруг – неизвестность, свои и чужие когорты, гибельные блокпосты. Брошенные мародёрам овцы, куры и козы, гаснущий взгляд, в котором недостойные мéста на карте Мерефа, Ирпень, Тростянка, чьи обречённые крыши дрожали в прицеле танка, где купол церковный в крапиве лежит, расколот, а малые дети заучивают: «винтовка», «предатель», «голод». Серую ленту прибоя картечь прострочит, не чайка, голубизна в зеркальных осколках чиста и случайна - с ужасом встретят её в подземелье зачатые дети, ведь небо теперь – не рай, а раздолье стервятников, Божьи нети. Пятно загустевшей крови. Полдень грозит распылом. Эфиальты*, естественно, всем суждены Фермопилам. Бóг с ними, будем гадать: пусто нам или густо; пути сожжены, а мидийцы – они всё равно прорвутся. Что ж, богиня Истории, неминуемы твои кары. Млеют в лучах заката вражеские бульвары, и студентик под липой, кляня тоску и дороговизну, старые повторяет строки*: «Как сладостно ненавидеть отчизну», а военные – им на роду начертано "сгиньте" – всё ещё жадно дышат в удушливом лабиринте. Губы едва дрожат, но слышно в мешке бетонном крепкое слово, врагу адресованное Камбронном*. Томас Венцлова * - пояснения в комментариях