Я не решалась показать вам этот текст — думала, не тот формат, слишком откровенно, все слишком. Но почему? Это же мой канал и моя жизнь. Так что смотрите. Наследство Ты спрашиваешь меня, какой я человек. Чтобы понять это, нужно узнать, среди каких людей я росла и по каким рельсам бежала их жизнь. Я ребенок «по залету». Моя мать и отец поженились в 17 лет — после особо бурной вечеринки, итогом которой стала я. Я ребенок отца, что не расставался с бутылкой со дня своей свадьбы. Он пил, танцуя на крыше «скорой», когда давал мне имя. Пил, отправляя меня в первый класс. Свой последний день он встретил тоже в забвении. Его пьяный взгляд, а затем и тело в машине наткнулись на столб — на скорости 90 километров в час. Я ребенок ребенка — девушки, что родила в 17 лет. Я ребенок хрупкой девочки, которой под каждодневным давлением обязательств, безденежья и материнства слишком рано пришлось стать ранимой, испуганной Женщиной. И стеречь двери в ад реальности, защищая своим телом меня. Я ребенок того, кто не выпутался из собственных страхов. Я ребенок, что рос слишком быстро и зачем-то отвечал на вопрос «хочешь, чтобы папа остался или ушел навсегда?». Я ребенок, что утешал и выслушивал. И никогда, ни за что не опирался на свою юную незрелую мать — ведь сильнее желания опереться был страх, что тогда все рухнет. Я из семьи наивных творцов, из семьи жадных собственников. Одно время мы спали на газетах и отдавали последние сто рублей. Потом покупали дома и машины, хрусталь и ковры. Впитывали материализм на уровне подкорки, насыщались им, чтобы забыть про страх. Я усваивала все это с кольцами и помадами бабушки. Усваивала все это за бесконечными застольями с водкой и красной икрой. За унизительными поездками на вещевые рынки. Новое платье моей мамы сообщало мне, что мы сильные и уверенные в себе. Заполненный едой стол — что моя семья всего добилась. Накопительство было ритуалом, который уберегал мою семью от страха и боли. Я смотрела на выжженный платиновый блонд, колготки с лайкрой и кроваво-алые губы, которые делали женщин моей семьи сильнее. Вытирала килограммы пыли с бесконечных трюмо. Закрывала незакрывающиеся, полные тряпок шкафы. Они правда помогали нам быть счастливее. Но были не только они. Мое детство было мистическим, наивным и странным. Я раскладывала бабушкины карты таро, брала в руки дедушкину гитару. Читала медицинские справочники родителей и перебирала коробки ароматных трав. Вытирала мутный хрусталь, выбивала древние ковры. В отражении старых зеркал я видела безоглядную наивность, веру в любовь и уязвимую, неидеальную хрупкость моей семьи. Я из семьи творчества и веселья, музыки и игры. Из семьи, где десять человек смотрят на бескрайнее море и поют одну и ту же песню — некий зов о счастье, в которое верят, несмотря на долги, разбитые машины, ссоры и тревоги. Я из семьи, где боль замешивали с любовью. Где жили, давя на драму, рыдали до истерики, но и смеялись до слез. Я ребенок, что за улыбкой видит беспечность молодости — как на фото моего 17-летнего отца. Что за строгостью видит страх со всем не справиться — как на лице моей юной матери. Что за пудрой, помадой и тряпками видит талантливую актрису — мою бабушку. Что знает, что ради семьи можно пожертвовать творчеством — как сделал мой дедушка. Ты спрашиваешь, какой я человек. Я человек с большим чемоданом без ручки, что не бросить и не продать. Я бывший ребенок с огромным наследством — моим детством.