и они говорят, мол, рукописи не горят, - они лгут. ещё как горят, ещё как пылают. рукописи служат хворостом для костра, когда в город заходит бешеная весна, залетает. немного пьяна, немного вина, немного смешна, умывается в круглых ладошках, кушает кашу, носит шапку зимой, собирает в лесу морошку, улыбается и зевает. рукописи сгорают. но слова, в них написанные, долго ещё звучат, набатом выстраивают солдат, ведут обречённых на казнь, и можно сказать, что рифма тебе далась, когда её слышишь в устах своего палача. умоляешь бессмысленно, тупо, мол, ну, руби, не так уж важна голова на моих плечах, гораздо важнее, что то, что в моей груди, мечтает вырваться, выкатиться и закричать. как говорил Маяковский, Есенин, Бродский, даже Корней Чуковский... а, в прочем, неважно, что говорили двадцатилетние старики, самоубийцы и дикие лирики, поэты, мыслители и сатирики, когда писали свои стихи. их рукописи сгорели, остались в устах людей, что от них без ума, в татуировках, на полках в сборниках пыльных, на коллекционных бутылках вина, в граффити и на плитах могильных. весной выносится мусор и старый хлам, вынеси всё, что хотел описать в стихах. если бы ты не страдал, написал бы летопись, а пока пей, плачь, кури и крепись. (с) в твоих окнах тьма