“Вечером, когда выяснилось, что Марианна — прекрасная музыкантка, её попросили сыграть. Отперли инструмент, все приготовились внимательно слушать, и Марианна, у которой к тому же был чудесный голос, уступая их настояниям, пропела почти все романсы, которые леди Мидлтон привезла в Бартон-парк после свадьбы и которые с тех пор так и лежали на фортепиано в полном покое, ибо её милость отпраздновала своё замужество тем, что навсегда оставила музыку, хотя, по словам её матушки, она просто блистала за фортепиано, а по её собственным — очень любила играть. Марианну осыпали похвалами. После окончания каждой песни сэр Джон громогласно выражал своё восхищение — не менее громогласно, чем рассказывал что-нибудь остальным гостям, пока она пела. Леди Мидлтон часто ему пеняла, удивлялась вслух тому, как можно хотя бы на мгновение перестать упиваться музыкой, и просила Марианну непременно, непременно спеть ее любимый романс — как раз тот, который Марианна только что допела. Один полковник Брэндон слушал её без изъявлений восторга, но так внимательно, что это было лучшим комплиментом... Удовольствие, которое доставляла ему музыка, хотя и не могло сравниться с экстазом, подобным её собственному, было всё же много предпочтительнее омерзительной глухоты остальных. К тому же она вполне понимала, что в тридцать пять лет можно утратить былую способность бурно чувствовать и упиваться наслаждениями, которые дарует искусство, а потому была готова извинить дряхлость полковника, как того требует милосердие”.