Он был тем, кто, не имея никакого музыкального образования, стал художественным руководителем и главным лектором Ленинградской филармонии, профессором Ленинградской консерватории и председателем критической секции Ленинградского отделения Союза композиторов, при всём при этом будучи дипломированным филологом и искусствоведом, читавшим лекции по десятку гуманитарных дисциплин от истории театра до психологии. Он инициировал первые в Ленинграде исполнения своей любимой музыки (например, концертных версий опер Вагнера, симфоний Малера и Брукнера), был ярым поборником музыки своих современников – и в первую очередь Шостаковича – и таким же ярым хулителем «пошлости и дурного вкуса, рутины и посредственности» (как написал Шостакович), которых доставало в молодой советской музыке. Он был тем, кому его эйдетическая память позволяла наизусть цитировать страницы текста на двух десятках языках или запоминать симфонические партитуры после первого прослушивания. Вот, что он сам написал о своих лингвистических способностях: «Владею языками: французским, английским, немецким, итальянским, испанским, португальским, латинским, древнегреческим, новогреческим, датским, каталонским, сардинским, провансальским, готским, древнесеверным (исландским), санскритом, бенгальским, арабским. Знаю голландский, румынский, древнеперсидский и ряд современных южно-американских диалектов: мексиканский, бразильский, чилийский». И наконец, он был тем, к кому Шостакович обращался с такими словами: «Я тебя считаю единственным музыкантом... и при всех случаях жизни я всегда и во всём буду тебя поддерживать», «...единственный человек, дружбой которого я дорожу как зеницей ока, это ты». А после его ранней смерти в 1944 году написал: «...нет у меня больше самого близкого друга». Мне очень нравится думать о том, что они оба – Шостакович и Соллертинский – увековечили свою дружбу в чём-то, их пережившем. В 1942 году, скучая в Куйбышевской эвакуации по Соллертинскому, Шостакович посвятил ему один из романсов на стихи английских поэтов – 66 сонет любимого Соллертинским Шекспира (его можно послушать ниже), а в 1944-м, тяжело переживая его смерть, сочинил Второе фортепианное трио его памяти (можно послушать в этом посте). Соллертинский же назвал единственного, родившегося незадолго до его смерти сына Дмитрием, изменив семейной традиции, по которой он сам и его отец были Иванами Ивановичами. ① ➋ ③ ④ ⑤ ⑥