🌐Специально для "Кремлевского безБашенника" - Дмитрий Михайличенко, доктор философских наук О пределах тотализации власти и квиетизме социума Сформирована точка зрения о полной бессубьектности российского социума: действительно, уровень конформизма и готовности принимать все, в том числе и жесткие репрессии, очень высок, но возникает вопрос – есть ли пределы этому? Мое мнение – пока таких пределов не видно. Консолидация общества и власти на условиях присутствия внешнего врага усилила рейтинги власти. С точки зрения властно-управленческих механизмов это формирует, например, более терпимое отношение общества как к недоработкам власти, так и ведет к занижению планки ожиданий. Не починили дорогу в районе - так сейчас же «все для Победы!». Очень удобно для властей. Жесткое, абсолютно бескомпромиссное стремление подавлять любое несогласие, вплоть до проявлений отдельного акционизма и осуждения СВО, задало ориентир для общества. Последней структурой, которая обладала возможностью массово организовывать протесты, была несистемная оппозиция. Последние такие масштабные митинги прошли в стране ровно два года назад, и они были жестко разогнаны, а их участники вынуждены были уехать из страны или получили реальные уголовные сроки. Эта «кость» в социальной субстанции властью была переломана, и новых твердых структур, на которые можно опереться и которые могут сдерживать принятие каких-либо непопулярных решений, сейчас просто нет. Немаловажный фактор – это отток протестных и несогласных граждан за пределы страны. Мечта любого политтехнолога, работающего на власть, сделать так, чтобы лоялисты пришли на выборы, а недовольные – нет. Что-то подобное сейчас происходит в масштабах всей страны: недовольные и оппозиционные активно уезжают, а лоялисты остаются. Есть еще вопрос радикализации протеста и проявления насильственного сопротивления, но пока эту тему нужно оставить. Плюс есть фактор доминирования пропаганды и ее нарративов. Как бы мы не относились к ТВ, именно оно формирует общественные настроения в социуме - точно - среди геронтократического большинства (около 42 млн. пенсионеров) и, шире, - среди 70 млн., живущих в малых и средних городах, а также сельской местности. Власть, действительно, опирается на большинство – только это самое большинство не вносит решающего вклада в развитие экономики страны или вовсе находится на содержании у власти, подчас, как у пенсионеров, очень скудном. Но про экономику сейчас думают меньше, чем следовало бы. В каком случае общество может «встрепенуться»? В случае осознания неуспешности СВО? Навряд ли. Скорее, сделает вид, что верит всем нарративам власти, которая даже в этой ситуации объявит о достижении всех целей и своей победе. В случае новой волны мобилизации? Навряд ли. Хотя неприятные для власти импульсы будут заметны. В случае всеобщей мобилизации? Возможно, но она властям и не нужна - хотя бы потому, что нет такого количества центров подготовки мобилизованных и амуниции, а ущерб для экономики будет непоправимым. Если ухудшения будут постепенными – социум будет пассивным или даже лояльным. В случае, если будет резкий обвал ситуации, «бурление» возможно, но только нужно учитывать, что нынешний российский социум – это общество, которое не хочет изменений правил игры, реформирования политической системы. Достаточно чтобы не было резких социально-экономических провалов, а к медленным и постепенным социум готов. Как и к режиму закрученных гаек и дальнейшей зарегулированности всего и вся. Алгоритмы лукавого двоемыслия и логика «оставленности в покое» предполагают, что власть не станет тотальной в прямом смысле слова и не дотянется до всех. Социум по-прежнему надеется, что наиболее суровые сценарии трансформации (лишь бы не мутации) реальности оно сможет миновать. Общество верит и надеется, но почти ничего для этого не делает. Такой вот квиетизм российской социальности. Впрочем, возможно, это вовсе не квиетизм, а очень мудрый китайский увей (недеяние), в рамках философии которой делать ничего не нужно, жизнь и логика процессов сами расставят все по своим местам.