Старик помешкав нащупывает палку. Над головой продолжает кружиться метель. Он по-солдастски выгибается – мышцы еще помнят доведенный до автоматизма режим. Старый парень пытается всмотреться силуэт проступающий сквозь снег. -Вам наверное есть, что сказать? – говорит голос. -Я бы подумал, что это божий суд, но бога, как известно, нет, - он наугад тычет палкой в силуэт. -Господин Троцкий, признаете ли вы массовый террор эффективным средством прихода к власти?, - говорит голос. -Да. Мы имели это в Испании. Что такое гражданская война? Это массовый террор против угнетателей. -Я не имею ввиду просто революционную войну. Я имею ввиду массовые казни, которые вы, Троцкий, санкционировали. -Ах вот что. Позвольте мне ответить более конкретно. Мы начали нашу революцию, наше Октябрьское восстание. Оно добилось успеха без жертв. За нас было значительное большинство. Затем первое восстание было поднято генералом Красновым, казачьим генералом. Мы арестовали его, и мы его освободили. Это было глупо с нашей стороны. Он сразу же организовал Белую Армию на Юге и убил тысячи и тысячи рабочих и крестьян. Когда начался красный террор? После интервенции иностранных капиталистических держав. Мы были полностью окружены со всех сторон. Они организовали в Ярославле восстание, оплаченное французскими генералами и британскими агентами. Тогда люди отмечали большую опасность восстановления старого режима. Историческая ответственность за суровый террор нашей революции мы должны возложить на капиталистических интервентов. -То есть единственным средством были массовые казни? - Да; если меня пытаются казнить, я должен защищаться. Когда массы начинают защищать себя от грязных палачей, массы становятся суровыми. Это было совершенно революционно. Нельзя было говорить: «Пожалуйста, соблюдайте форму судебной дискуссии» палачам, вооруженным до зубов. -Господин Троцкий… -Простите меня, - сказал раздраженно старик и оперся на палку, - Я не защищаю суровостей, но я готов нести ответственность за все террористические акты, совершенные русским народом против угнетателей. — Вы так смотрите, как будто хотите сжечь кого-нибудь. — А я готов. И не только его одного — всех. — А меня вы тоже хотите сжечь, Троцкий? Молчите? А мне кажется, я вас понял... В вас живёт маленький обделённый ребёнок, которому чего-то не досталось — ума, обаяния, воли, и ради своей мелкой обиды, вы готовы уничтожить всех, кто лучше вас. Да? — Вы, потакая своим грязным порокам, обрекали других людей на нищету и унижения. Людей, работающих в поте лица, чтобы выжить самим и обеспечить вас этим протухшим лоском. И вы считаете себя лучше их или меня? Нет, это вы дети, спрятавшиеся здесь, в этой метели, от настоящей жизни. Но настоящий шторм уже близок. И когда он обрушится на вас, вы очень сильно удивитесь, как долго вам удавалось обкрадывать всех этих людей. Старик вздыхает. «Массовые казни», «террор», о как же много теперь их упоминают вместе с его именем, хотя его политические оппоненты пользовались этими инструментами в десятикратных пропорциях. Разве бывают бескровными великие человеческие катастрофы? Не бывают. Пионеры революции всегда суровы, хмуры, с «раскосыми и жадными глазами». Это уже потом можно нести портреты уцелевших триумфаторов в теплых женских руках. А рука в крови и полнокровные руки – это уже задачка для словесной эквилибристики. Оттуда и такие вопросы «Мсье Троцкий, мсье Троцкий!» А не думали ли они, что «мсье Троцкий» испил кровавую чашу до дна? Иначе откуда эта метель, этот приближающийся крик апокалиптического паровоза. Неет – протянул старик – они ничего обо мне не знают, ни-че-го. Иначе откуда такие вопросы. Морализаторство дурной тон в оценке глобальных катаклизмов, рефлексии, обычное дремучее невежество. Или подлость? Может и подлость. Но понять революции сегодня через столетия оказалось не легкой задачей – современник ни черта не понимает, что думал и люди тогда, в те 10 дней, которые потрясли мир. Не поймут и сто лет спустя, когда его дело трахнет мир с еще большей страстью. Он подался вперед и зашаркал на звуки гудка. Вон там, парень, мы и поговорим.