И еще обязательно читайте интервью политолога Владимира Пастухова на Republic. Длинная цитата: «Сегодня объективный факт в том, что большинство поддерживает действия правительства. Для достижения своих целей власти не нужно запугивать население. Правда, я не верю, что 80% поддерживают спецоперацию. Я полагаю, реальная поддержка с трудом переваливает за половину. Просто всякое произнесенное этой «воинственной» группой слово звучит как объявление на стадионе. То есть население в массе своей полагает, что применение насилия в рамках так называемой спецоперации оправдано. Соответственно, возникает вопрос, как это население дошло до такого. Как получается так, что эти русские вечно не хотят войны, но при этом вечно воюют. Классический ответ русского либерализма: враги замутили голову девственному русскому народу. Государственная пропаганда интенсивно обрабатывает мозги, поэтому так и происходит. Поэтому если мы по ящику будем транслировать другую картинку, то народ развернется и пойдет в другую сторону. В таком подходе все очень просто. Есть зло — это государство и его лидеры. И они, используя монополию на трансляцию информации, управляют сознанием масс. Такая гипотеза имеет право на существование. Но я выскажу другую гипотезу, в духе теории установки Мераба Мамардашвили о том, что человек выборочно относится к той информации, которую он усваивает. Если человеку предоставляют разнообразие информации, то он будет в первую очередь впитывать ту, в отношении которой у него сформировалась первичная установка. Поэтому, согласен, с одной стороны существует государственная монополия на СМИ, но с другой — есть возможность сравнивать пропаганду с реальностью. Мы видели в 70-е годы прошлого века, как реальность била телевизор на каждом шагу, как формировалось знаменитое советское двоемыслие. Одно пишем на партсобрании, другое записываем в уме. Но сейчас ситуация напоминает не 70-е годы прошлого века, а 30-е. Возникает вопрос: почему ⁠так? Да, есть пропаганда. Но почему есть установка именно на такую ⁠пропаганду? Я попытался докопаться до корней такого ⁠запроса. ⁠Первый — это ⁠свойственное русской культуре мессианство, постоянная тяга пролить ⁠свет не внутрь себя, а наружу. Мы в России все время занимались не самопросвещением, а просвещением соседних народов. Ничего нового я здесь не говорю. В свое время такой анализ роли русского православия в большевистской революции проделал религиозный философ Николай Бердяев. Это все можно прочитать в его работе «Истоки и смысл русского коммунизма». Вообще, то, что сегодня происходит, больше идет по калькам 1916–1918 годов, чем 1989–1991 годов. Есть некая культурная предрасположенность, которая связана с тем, что православие не прошло в достаточной мере через процесс реформации. Русское православие, начиная еще с византийских времен, было плотно связано с государством, и у него всегда был риск свалиться в отдел агитации и пропаганды любого режима. Второй корень такой установки связан с непреодоленным наследием большевизма — сталинским национализмом. В 90-е годы мы получили в русском подполье вирус-мутант, который соединял в себе черты и черносотенства, и сталинизма. И несмотря на то, что это догматический оксюморон, получился жизнеспособный гибрид. Он пережил свой инкубационный период. И когда появились благоприятные условия для его размножения, выскочил наружу». Во второй половине дня еще опубликуем новую статью военного эксперта Александра Гольца о перспективах вступления Швеции и Финляндии в НАТО, а завтра утром выйдет статья экономиста Владислава Иноземцева о том, сможет ли мировая экономика позволить себе долгие санкции против России. Так что подписывайтесь на Republic.