​#писатели Как­-то часу в седьмом вечера, великим постом, мы ехали с Антоном Павловичем с Миусской площади ко мне чай пить. Извозчик попался отчаянный: кто старше, он ли, или его кляча — определить было трудно, но обоим вместе сто лет насчитывалось наверное; сани убогие, без полсти. На Тверской снег наполовину стаял, и полозья саней то­ и дело скрежетали по камням мостовой, а иногда, если каменный оазис оказывался довольно большим, кляча останавливалась и долго собиралась с силами, потом опять тащила еле-еле, до новой передышки. Наших убеждений извозчик, по-видимому, не слышал и в ответ только улыбался беззубым ртом и шамкал что­-то невнятное. На углу Тверской и Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным, и мы остановились как раз против освещенной овощной лавки Авдеева, славившегося на всю Москву огурцами в тыквах и солеными арбузами. Пока лошадь отдыхала, мы купили арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать, как только Чехов взял арбуз в руки. Мы поползли по Страстной площади, визжа полозьями по рельсам конки и скрежеща по камням. Чехов ругался — мокрые руки замерзли. Я взял у него арбуз. Действительно держать его в руках было невозможно, а положить некуда. Наконец, я не выдержал и сказал, что брошу арбуз. — Зачем 'бросать? Вот городовой стоит, отдай ему, он съест. — Пусть ест. 'Городовой! — поманил я его к себе. Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт. — На, держи, только остор... Я не успел договорить: «осторожнее, он течет», как Чехов перебил меня на полуслове и трагически зашептал городовому, продолжая мою речь: — Осторожнее, это бомба... неси ее в участок... Я сообразил и приказываю: — Мы там тебя подождем. Да не урони, гляди. — Понимаю, вашевскродие. А у самого зубы стучат. Оставив на углу Тверской и площади городового с бомбой, мы поехали ко мне в Столешников чай пить. На другой день я узнал подробности всего, вслед за тем происшедшего. Городовой с бомбой в руках боязливо добрался до ближайшего дома, вызвал дворника и, рассказав о случае, оставил его вместо себя на посту, а сам осторожно, чуть ступая, двинулся по Тверской к участку, сопровождаемый кучкой любопытных, узнавших от дворника о бомбе. Вскоре около участка стояла на почтительном расстоянии толпа, боясь подходить близко и создавая целые легенды на тему о бомбах, весьма животрепещущую в то время благодаря частым покушениям и арестам. Городовой вошел в дежурку, доложил околодочному, что два агента охранного отделения, из которых один был в форме, приказали ему отнести бомбу и положить ее на стол. Околодочный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал чиновников, что они разбежались, а пристав сообщил о случае в охранное отделение. Явились агенты, но в дежурку не вошли, ждали офицера, заведывавшего взрывчатыми снарядами, без него в дежурку войти не осмеливались. В это время во двор въехали пожарные, возвращавшиеся с пожара, увидали толпу, узнали, в чем дело, и старик брандмейстер, донской казак Беспалов, соскочив с линейки, прямо, как был, весь мокрый, в медной каске, бросился в участок и, несмотря на предупреждения об опасности, на­правился в дежурку. Через минуту он обрывал остатки мокрой бумаги с соленого арбуза, а затем, не обращая внимания на протесты пристава и заявления его о неприкосновенности вещественных доказательств, понес арбуз к себе на квартиру. — Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал. (Из книги Гиляровского "Друзья и встречи". Фото: в Мелихове, Гиляровский - за тачкой. В тачке - Антон и Михаил Чеховы. Справа Иван Чехов, слева - двоюродный брат Чехова - А. Долженко.)