Я проснулся в третьем часу, холодный, глухой от звенящей ночной тишины. Москва выдохлась и застыла в наступившей так вдруг мерзлоте. Полпостели опустели, отупели, уперлись в одинокую стену. Подушка пахла актрисой, следами и слезами юношеской любви. Вчера были мы, сплетенные воедино приятным из всех грехов. Сегодня она, ослепляющая город на воде, и я, ослеплённый стылым танцем небесных светил. Расставание походило на быструю смерть, растянутую чередой дней в утробе тягучей недели. Я что-то нюхнул, чихнул и вздохнул, испытав Tristitia - Уныние. К полудню явился в Pinch и принялся пожирать взглядом. Всюду сидели девицы разной огранки: одни дорого переливались на солнце, других спешно запихнули в Balenciaga, по двое в один оверсайз. Всех объединяли сырники из рикотты, исчезающие в напомаженных ртах на волнах пузырьков Ruinart. Я глядел, уплетал и бухал, испытав Gula - Обжорство. В поисках летнего солнца я шёл по Никитской, Охотному и клятой Петровке. Алтарь любви восхищался дарами, что водились в Центральном Универмаге. Оранжево-чёрная тропа не зарастала во времена эпидемий, войн и голодных минут. На эскалаторе толпились полные женщины с подобными себе кошельками и напрочь пустыми глазами. В поисках заветных босоножек Gianvitto Rossi я осознал, что должен работать миллиарды минут, чтоб заработать миллионы рублей на Bottega для эго. Красивая жизнь кусалась, брыкалась и ускользала из лап, обнажая Avaritia - алчность. Кровавый закат преломился сквозь окна храма. Я смотрел на творца и молился о ближних, бесконечно каясь о помыслах зла. Чуть поодаль бродил франтоватый мужчина, отражая роскошную моду. Идеальные боты, брюки клёш и кашемировый кардиган Prada сочетались с парфюмом, затмевающим ладан и свечи. Холёный герой танцевал, поклонялся и шиковал, подарив мне Invidia - зависть. Тьма погрязла в дыму борделя, где назначили встречу враги моей чести. Точёные куклы в ажурном белье протыкали окрепшее сердце глазами. Лучшие узнавали меня, худших помнила поганая совесть. Казалось, их ноги вновь оплетут мою тело, а плоть станет частью безумного танца продажных страстей. Я затрясся, скатился и чуть не погряз, убегая от сладкой Luxuria - похоти. Ближе к дому в элитном такси меня догнала эйфория. Голова кружилась от мнимых успехов, деньги жгли карман, а мотор разрывался от чувства любви. Мне досталась актриса, успех и Москва. Я держался за воздух, хватая бородку творца, и напрочь забывая о тленном. В те минуты я гадко, безбожно и подло врал самому себе, утонув в Superbia - гордыне. В ледяной постели под ноты Вивальди меня охватила горячая ревность. Актрису желали крутые, большие, богатые, мудрые и святые. Её голубые глаза похищали мужские сердца будто лисы, нашедшие полчище куриц. Внутри меня горело, плавилось и кололо свинцовыми спицами по раздетой душе. Я утратил уверенность в силе, помирал и давился, изрыгая совсем не праведный Ira - гнев. Наконец, в дебрях страшного сна явилась она, незнакомая и совсем родная. Её целомудрие затмевало миллионы девиц, умеренность укрощала огонь в постели, превращая в страстную и тогда же нежную игру наших тел. Она усердно трудилась на сцене, блистая в софитах и вспышках зевак. Терпение побеждало демонов сладкой жизни, доброта целовала моих ненавистных чертят. Её смирение превратило меня в человека, что чуть раньше был пьяницей и мудаком. Добродетель любви поглотила мои грехи без остатка, я уснул чистым и до смерти счастливым. До её возвращения оставалось чуть меньше недели. Режиссёр нашей жизни курил и с насмешкою ждал, напевая строки Lana Del Rey. Every time I close my eyes, it's like a dark paradise No one compares to you I'm scared that you won't be waiting on the other side