Ночь, шум машин и сломанная фонарями тьма. Девичий крик и мой волчий вой. Стул в стену, на пол стол и все чашки вдребезги в ряд. Я топчусь по осколкам души и ломаю винил о колени в крови. Вертинский, Бутусов, Мик Джаггер - все смешались в театре абсурда. Одежда из шкафа касается моих рук и падает на люстры, бутылки и слёзы. Моя элитная конура превратилась в полотно Босха.
На Патриарших визжали, сношались, сдыхали и вновь возрождались. Я ловил пустые взгляды полным бешенства взором. Мне было больно, а им плевать. Девичьи лапы с нарощенными когтями оставляли на моей спине стигматы бесцветной, серой любви. Твердолобые, тупые мужские рожи гоготали над ценой моего виски - я выжимал Jameson из родной бутылки. В ушах светила Луна:
Твои глаза опять горят...
Твои глаза в них нету, дна...
Утонет он в твоих глазах.
Утонет он в твоих глазах…
Я пустился в пляс до Гранатного переулка, зарычал в кустах у Никитской, чем напугал влюблённую пару. Они были милы, целовались как люди, обнимались как люди, любили как люди. Обычные…
