Ночь, шум машин и сломанная фонарями тьма. Девичий крик и мой волчий вой. Стул в стену, на пол стол и все чашки вдребезги в ряд. Я топчусь по осколкам души и ломаю винил о колени в крови. Вертинский, Бутусов, Мик Джаггер - все смешались в театре абсурда. Одежда из шкафа касается моих рук и падает на люстры, бутылки и слёзы. Моя элитная конура превратилась в полотно Босха. На Патриарших визжали, сношались, сдыхали и вновь возрождались. Я ловил пустые взгляды полным бешенства взором. Мне было больно, а им плевать. Девичьи лапы с нарощенными когтями оставляли на моей спине стигматы бесцветной, серой любви. Твердолобые, тупые мужские рожи гоготали над ценой моего виски - я выжимал Jameson из родной бутылки. В ушах светила Луна: Твои глаза опять горят... Твои глаза в них нету, дна... Утонет он в твоих глазах. Утонет он в твоих глазах… Я пустился в пляс до Гранатного переулка, зарычал в кустах у Никитской, чем напугал влюблённую пару. Они были милы, целовались как люди, обнимались как люди, любили как люди. Обычные, юные, в кедах Converse с разноцветными шнурками. Суки, суки, счастливые суки. Я со всей силы размножил бутылку о землю. Химия в бутылочке, ярко-ярко синяя... Девочка не думала что она красивая На неё, на неё, на неё, ты не смотри ... Надевай, надевай, надевай, свои очки... Мне казалось, что всё вокруг - ночной кошмар и сонный паралич. Я пытался кричать и резко выпрыгнуть из дурного сна, но он продолжал смеяться мне в лицо - дорогими машинами, уютными домами и мёртвыми сердцами Москвы. Вот «Дом образцового воздержания» на Мерзляковском и плакат с Гоголем на Никитском Бульваре: «Терпи, казакъ, атаманомъ будешь». ⁃ Да пошёл ты на хуй, Николай Васильевич! Я хотел плюнуть великому в глаз, но угодил себе в сердце. Противно. Противно быть не нужным вовсе и никому. Противно тонуть в рюмке друзей, в бутылке приятелей и чаше знакомых, которые не знают ничегошеньки о моих чертях. Кому ж эти черти? Кто воспитает их, кто поймает удою и огреет тёплым половником по рогатой башке? Кому пригожусь я такой: грязный, голубоглазый, добрый, безумный прохвост? Бляди. На Поварской всегда ждали бляди. Блестящие, красивые, все измазанные душистым кремом и мужским потом. Я пришёл, они широко улыбались - все встали в ряд для меня. Каждый бес внутри пьяной головы мог найти подходящую для своих утех. Пухлая блондинка, тощая брюнетка, и вся-такая рыженькая кудрявая «овечка» без одного уха. ⁃ Всех! Мы хотим всех! Мы хотим сегодня! Мы хотим СЕЙЧАС! Я жрал их, как огромные горячие хинкали в «Казбеке». Обмакивал в мацони, давился, запивал леденящим айраном. Кусал, плевался и рвал, как свежий лаваш. Валялся в них, как в зелени и помидорах, больших и красных томатах, что не помещаются во рту. Уже на рассвете выпил каждую, как крепленое вино, до рвотного дна. Все черти хотели спать, а маленькая душа, что часами пряталась в грудной клетке, рыдала от обиды. ⁃ Посмотри на себя? Кем ты стал? ⁃ А ты-то что? Сама виновата! Ты почему никому не нужна? Душа всхлипнула, надула губки и крикнула так громко, что по зацелованной шее полилась кровь: ⁃ А ты меня показывал? Ты меня хоть кому-то дарил? ⁃ Я… ⁃ Ты, сука, меня продаёшь! Мразь! Сволочь! Иуда! Я надел футболку, чтобы не видеть дыру в груди и пощёчину на щеке. Бравада прошла, голос сел, глаза почти закрывались, прячась от отражения в зеркалах. Руки вывернули карманы, я уходил нищим и совсем пустым, хоть и жрал до упаду. Уже близ храма Богоявления пришлось зарыдать. - Суууууууууукааааааа! Небо вторило мне, грянул страшный гром. Утренняя Москва гневалась после сна и многодневной жары. Сверкали молнии, что изгнали с улиц сотни людей и десятки последних машин. Ливень выпал стеной и прибил меня к Спиридоновке, что последний гвоздь в крышке нового дома. Я лежал в луже, пил дождевую грязь и задыхался. Лишь душа могла стать спасательным кругом, но сдулась. Тонешь тонешь не потонешь Ты сломаешься однажды Может выпьешь яды слижешь дважды Знаешь мне yже не важно Все не так yж важно