Впервые я увидел глаза в тяжёлом похмельном сне жаркой ночи. Сквозь тьму кошмара и туман войны пробивался луч, будто свет маяка, разрезающий грозовые тучи. Он был бирюзово-синим, как озеро Бао, а после становился ярко зелёным, как трава близ коммуны Вегис в Швейцарии. Я вырвался из тела и рванул прямиком к центру собственного видения, обнаружив источником света два девичьих глаза. Они были посажены столь идеально, что походили на золотое сечение незнакомого мне лица. Я перестал дышать и вытянул правую руку, чтобы прикоснуться к сияющему взгляду, но тут же обжёгся о лёд - глаза нахмурились и стали серыми, как небо перед бурей. Грянул гром, я проснулся в холодном поту и ещё час держал голову руками, пытаясь прогнать кошмар и оставить в душе рисунок тех самых разноцветных глаз. Через несколько дней я отправился в храм, чтобы встретиться с Богом в последний раз. Моё тело чувство близкий исход, душе мечтала отойти, а часы торопились остановиться. Я устал пить, устал любить и напрочь забыл, что такое жить. В зале церкви у Никитских ворот мне пришлось снять очки и поднять усталый, пропитанный хересом и табаком, затухающий взгляд: ⁃ Господи, за что? Сердце споткнулось и чуть не выпало на мраморный пол - сквозь Божий лик под куполом церкви на меня с укором смотрели те самые глаза. Синие там, зелёные в ликах святых, серые в глазах Богоматери - я резко оглядывался, крутился вокруг оси и даже упал с ног. Всё, что могло смотреть, оглушало меня взором самых прекрасных на свете девичьих глаз. На секунду показалось, что я утонул в этом нежном, смешливом и сразу же строгом взгляде. Кто так смотрит на меня и зачем хочет спасти? И убить? Чёрный минивэн Mercedes уносил меня прочь из Москвы, в поместье мудрых друзей. Из колонок, что кольцом окружали мой слух, пел Филипп Жаруски. В каждой ноте ангельского пения я не видел, но слышал глаза - синие, серые и зелёные, что самый ценный сапфир. Голос певца проникал прямо в душу и касался её, будто ледяные, но любящие губы. Sileant zephyri rigeant prata, unda amata, frondes, flores non satientur. Mortuo flumine, proprio lumine luna et sol etiam priventur. Уже за городом, в лесу я видел эти глаза в серых кронах, зелёной листве и иссиня голубом небе. Происходящее походило на параноидальный бред - меня преследовали девичьи глаза. Они окутывали чистым ручьём, убаюкивали мягкой травой и накрывали невидимом шерстяным одеялом. Я лежал на земле и смеялся, а после рыдал от любви к неведомым глазам, взору из сладко-кошмарных грёз. Строгий взгляд окружал меня дымом Marlboro, опьянял джин-тоником с синим джином, серым льдом и зелёными листьями мяты. Я видел его в глазах каждой женщины, которую любил по ночам. Стоя на балконе, жаркий от быстрого исхода чувств, я чувствовал взгляд в огнях Патриарших прудов, в их шуме и серости старых домов. И даже в маленькой книжной лавке прямиком из томика Гейне со случайной страницы на меня смотрели девичьи глаза. Твои глаза — сапфира два, Два дорогих сапфира. И счастлив тот, кто обретет Два этих синих мира. Наконец, помешательство моё вошло в буйную фазу и я начал искать владелицу глаз. Посреди дня я мог остановить случайную девицу, женщину и старуху, чтобы насквозь изучить испуганный взгляд. После гладил чужие руки, каялся и убегал прочь, утопая в сухом вине. Редкие казались близки к эталону, я влюблял их в себя, но позже бросал, как сношенную рубаху. Нет, в мире живых не могло быть таких прекрасных глаз! Одним утром я напрочь решил отправиться туда, откуда нет билетов назад - к моим любимым глазам. Вся комната, моё последние пристанище, содержала лишь три цвета - серый, зелёный и иссиня голубой. В последний раз я истошно захохотал над собственным бредом и посмотрел в зеркало у кровати. Сквозь замызганную гладь на меня смотрели глаза - когда-то девичьи, злые и строгие, но теперь…мои. Я утратил врожденную бирюзу, и стал любимым хамелеоном - мои любимым хамелеоном. Эти глаза, самые чудесные глаза на свете, теперь мои. Нашёл, схватил, поймал! И, неужели, я теперь люблю лишь себя?