Шёл первый месяц русской весны. Окаянное солнце предательски грело полоску паркета и угол простыни. Откуда-то с крыши лились слёзы, заполнявшие вазоны с мёртвой клубникой. Где-то вдалеке шипел уборочный грузовик, прибивающий грязную жижу к ногам Gucci и Prada. Патриаршие зевали и просыпались прямиком вслед за мной. Я уплетал сырники из топлёного молока, игнорируя мандарины в сиропе. В борьбе с утренним скотчем мозг пытался упомнить ночное видение. Мне снилась девица с морскими глазами, пшеничными волосами и крыльями ангела в виде тонко-нежных незримо пушистых рук. В ней было столь много белого цвета, что я мечтал сотворить Paint it Black под музыку Кита Ричардса. Совершеннолетней малышке из сна подошло бы лёгкое черное платье и чуть рваные кеды. Что-то должно было сбить приторный вкус и я поглотил чёрный кофе. В Уильямс приползли фирменные люди и я сбежал к пруду. У Павильона громко брехали собачки, на них умильно глазели менты. Хозяйки сплетничали о белье, посасывая сладкий дымок. На лавке куталась сонная бабка, привыкшая спать во тряпье до полудня. По кругу бегал сбитый мужичок, похожий на муху из-за спортивных очков. Сердце стучало о том, что ангела здесь не найти. Вздохнул и свернул. В Негодниках ели большие в костюмах. Чистота рубах не скрывала руки в застывшей крови. Все трое героев вышли из кадров Балабанова прямиком в наши дни. Один ради шутки притащил шабутную овцу в ягнячьей шубке. Черноглазая милашка, торчащая из кремовой блузке Celine, едва походила на мою мечту. Её тонкие пальчики грубо ласкали новенький IPhone. ⁃ Вот мы тут едим, а там люди гибнут. Мужики вяло переглянулись и заложили в себя побольше омлета. ⁃ Я прочитала за ночь всё через ви-пи-эн. Ну это пиздец! Один из шкафов комично ухватил чашечку эспрессо огромной рукой и выдал стуком зубов: ⁃ Тогда давай минуту молчания. А лучше две. Я не рискнул заржать, заказал стакан островного и ужаснулся цене. Вкус торфа напомнил о том, что вечность пахнет нефтью. С этой думой поплёлся в спортзал, замечая по пути лишь мигалки и подмерзших цыганят. Замызганная девочка ляпала ладошкой стёкла дорогих машин, а затем пряталась до следующего светофора. Купюра мечты выпала из бардового Porsche и кроха-цыганка скрылась в грязи Тверского бульвара. Фитнес напоминал показ блядских мод. Потные мужики пыхтели на тренажерах лишь с целью наблюдать дефилирующих девиц. Их круглые жопы катались по залу будто шары на бильярде, где каждый мечтал стать классиком и киём. Я отвернулся к окнам и лицезрел мальчишек, купающих в луже труп воробья. Хотелось сблевать и я не держал себя, а после убыл в бассейн. Полегчало. Темнота застала в «Хорошей девочке» - гнезде ангельских лиц и дьявольских душ. Белые и седо-серые, рыжие и бестыжие, они смотрели на меня в поисках денег и быстрой любви. Каждая из девиц горела в руках, как бенгальский огонь, но после соития потухала, оставляя после себя лишь запах дорогих духов вместо дыма. Я был не брезглив и вцепился в кареглазую с милой родинкой на правой щеке. Секс напоминал игру на детских качелях. Я отталкивался ногами от пола, чтобы всадить как в последний раз. Она охала, кончала и зачем-то смеялась. Её задница походила на гончарный станок и я воображал, что леплю упругую вазу. Наконец, девица усохла и требовала обильной поливки Chateau Margaux. Я звучно откупорил и выполз на балкон. Малая Бронная горела криком грешных людей. Из окон напротив виднелись очертания стройных тел, в зеркальных туалетах съедались дороги, а на кроватях ангелы опускались значительно ниже уровня моря и небес. Я вспомнил девушку из сна и закурил санкционный Marlboro. Из дорогой машины внизу прозвучала песня Lady in Black, умчавшая все мечты вдаль: She came to me one morning, One lonely Sunday morning, Her long hair flowing in the mid-winter wind. I know not how she found me, for in darkness I was walking, And destruction lay around me from a fight I could not win.