Пьянь. За окном погибал мнимый февраль. Серый день спутался с ночью. Что-то злое воспользовалось дождём и пробралось в комнату. Я крепко вжался в промёрзшее одеяло и зачем-то открыл глаза. У двери стоял чёрный человек. На нём не было лица, белые руки не виднелись из под угольного тряпья, а ноги в башмаках не касались пола. Он будто висел в невидимой петле, молчаливо ожидая новую смерть. Человек молчал, а я закричал. Проснулся. Старый лифт постоянно тормозил на моём этаже, издавая плаксиво-железные звуки. Я решил, что за мной пришли и долго прятался у двери, затаив дыхание каждой рукой. Их спугнул свист закипающего пустого чайника. Холодная вода обожгла лицо, а бритва трижды споткнулась о щёки. В шкафу погано иссяк островной. Обёртка лежалой ветчины застревала в зубах и я со злости бросил сэндвич в стену. Он медленно полз ко дну, пока я завязывал шнурки Dr.Martins и матерился. Столь милый район казался враждебным. В тонированных машинах у Pino разминались бандиты. Их маленькие обрезанные автоматы пахли большими проблемами. Курьеры с пустыми глазами давили промокших пешеходов. Вода затопила Маргариту, а в Маритоццо, казалось, нашли мертвеца. Лишь в Салюмерии горел яркий свет. Я мечтал схорониться и прыгнул в дубовую дверь. За столами в свечах сидели различные бабы. Их объединяли скрытая старость и ярко красные губы. Каждая из них хотела вернуть лицо, все пили людскую кровь. Возраст выдавали костлявые руки, покрытые ровными кольцами и скрученными жилами. Они прятались в дорогих одеждах и заманивали румяных девиц-официанток. Злыдни приметили и меня, но не нашли за рубахой души, зафыркали и вернулись к авторской пище. Я выпил три порции залпом, добавил водки и чеснока с лимонным сорбетом. Бабы шипели, провожая молодое тело во тьму Москвы. Дождь лил по заветам покойного Маркеса. Я шёл по Козихинскому переулку, дома глазели окнами на меня. Их жёлтый взгляд не выдавал жильцов, спрятавшихся от непогоды в институте семьи. Где-то рыдало дитя и я тоже заплакал. Из рук выпал стаканчик «с собой» и виски лизнул омертвевший асфальт. Колено подогнулось, я почти рухнул на землю, но водитель Майбаха услужливо обдал грязью из лужи. Рассудок впервые вернулся и захотел пить. Пальцы стукнули в кнопки такси. Ситимобил давно уронил цены и я добрался до Гоголевского за три рубля. В новом месте пахло мокрой пепельницей и дерьмом. Трухлявая дверь поддалась и я попал в гостиную модных диджеев. Всюду лежали люди и стоял смог. Кто-то рвал на себе дешевую рубаху, лысую девицу тошнило в баклажку воды «Фруто-няня». Азиатка в кимоно увидела меня, улыбнулась и похотливо села на лицо соседу. Тот зачавкал и то ли умер, то ли уснул. Я пригубил шотландского из горла. В доме кончился снег, за окном продолжился дождь. Голубые шептали друг дружке слова любви. Я прислушался и заметил в коридоре престранный образ. Высокая девушка. Русые волосы до плеч, строгая стрижка наискосок. Чуть деревенский нос и природно жадные губы. Карие глаза, что я не любил, но тут вдруг манили. На теле полосатая пижама, слово из фильма «Пролетая над гнездом кукушки». Зачем-то босые ноги с тонкими щиколотками, которые хотелось облизать. Странная улыбка и зубы как у Темниковой из «Серебро». Силует скрылся в сортире. Я опешил и рухнул на старый паркет. Рядом млел хозяин квартиры в махровом халате. ⁃ Федя, кто там? ⁃ Где? Он говорил так, будто давился мёртвой медузой. ⁃ Не вижу ни хера! Я пнул мудака, подпился и выскочил за дверь. Туалет пустовал, в прихожей скучали ботинки. На лестнице пахло духами Chanel, но следов не виднелось. Я думал о босых ногах и на всех четверых крался вниз, будто борзая ищейка. Уже во дворе показалось, что всё вокруг сон и пришлось выпить до дна. Тошнило. Ноги сами сбежали в бордель на Арбате. Четверо рук в блестящем масле мяли тело, гладили волосы на груди и массировали сбитые ступни. Губы впились в щеку, я закрыл глаза и увидел девицу в пижаме. Она улыбалась мне из зеркального потолка, смеялась и курила тонкую сигариллу. Её странный рот гримасничал и пел, но я слышал буквы сквозь горячую воду джакузи. Той ночью я совсем утонул.