Скажите маме, пусть останется дома


Здесь я ходила, когда можно было ходить. Здесь я любовалась изгибами воды и земли, здесь я без маски упивалась волнами ветра.

Я шла тогда посмотреть на дворец, но прежде опьянела от холмов и деревьев, прудов и оврагов. Я молилась ручьям и уткам, зелёным и пушистым почкам, я славила жизнь вокруг и лелеяла жизнь внутри себя. Я решила увидеть дворец в следующий раз, когда приду сюда не одна.

Я проношусь мимо прошлой жизни и чаяний. Утренний поезд везёт меня домой. Выдох отталкивается от маски и возвращается назад. Хмельной и болезненный воздух выталкивает душу туда, за окна вагона, где возлюбленные озёра отражают только меня и птиц. Я лечу над озером со скоростью электрички и на мгновение забываюсь призраком счастья.

А потом я встречаюсь с отражением на стекле, наложенным на чудесный пейзаж. Мутные глаза в широкой оправе синяков над медицинской маской смотрят на меня с усталостью и я отвожу взгляд. Сообщение на табло: "восемьдесят километров в час" сменяется ироничным: "Скажите маме, пусть останется дома".

Я тоже могла бы остаться.

Я могла бы остаться и не видеть выжатых, мокрых тел незнакомцев в душе. Я могла бы остаться и не есть впопыхах с общего стола, накрытого на дне бассейна. Я могла бы остаться и ходить по нужде, когда нужно, я могла бы спать и не вздрагивать от звука имени.

Некоторые мои названные сёстры снимают очки в красной зоне, чтобы почесать вспотевшую бровь, а я режу таблетки, прорезаю верхние перчатки, обрабатываю нижние, поверх надеваю новые и боюсь за тех, кто ждёт меня дома.

Я заставляю себя верить в вирус и боюсь дать ему силу своей верой.

Прошлым вечером уговаривала условно положительного деда поесть. Заметила на его тумбе книгу Акунина и сказала, что писатель выздоровел, потому что хорошо ел. Моя наивная ложь рассмешила нас и помогла дожить до утра.

Работник метро говорит, что я могу ездить в общественном транспорте бесплатно. Интернет благодарит за мужество и приводит сводки заражённых. На карту приходит шестизначная сумма. Вирус пульсирует от потоков веры.

Я бы осталась дома. И не была сестрой никому, кроме детей моих родителей.

Сегодня я сестра на телефоне. Позвонят - сестра, не позвонят - напьюсь.

Захожу в подъезд и выбрасываю маску. Вместе со мной в лифт заходят мать и сын с тележкой, гружёной припасами. Отойти в угол и не дышать девятнадцать этажей.

Красивая темноокая женщина спрашивает меня: верю ли я в вирус. Она спешно оправдывается, что тележка - не на случай конца света, а в честь праздника. Протягивает мне раскрытый пакет. Заглядываю в него и вижу траву в горшке. Женщина приглашает меня на плов. Её тонкий сын не смотрит на меня, только улыбается и кивает головой. Они выходят на двенадцатом и я вздыхаю.

Дома меня встречают две любимые жизни. И расходятся. Одна - трудиться, другая - чесать за ухом.

Ворохом бумаг и телефонных заметок на меня обрушиваются скорлупки медитаций и черепки аффирмаций. Невыносимо трудно верить в невидимое. Верить в желанное и оттого больное. За веру в вирус мне платят и я должна верить, чтобы продолжать так жить, но это вовсе не то, за что бы я умерла.

Сестра не чувствует себя в безопасности. Сестра с болью во всём теле не знает кто она.

Ломая пальцы, я пишу бессчётный список своих несбывшихся мечтаний, исповедуясь бумаге в том, кем я была, пока не стала общественной сестрой.

Иглой в мозгу сестры застревает мой скорбный список. Я мечусь и забиваю желудок сестры. Я усыпляю сестру алкоголем. На следующее утро она не просыпается. Только я. Еду в последний раз в больницу, чтобы констатировать её смерть и попрощаться с теми, кто меня не знает.