столько жизней в одном человеке —
невозможное дело.
я всё хорошо обдумала.
выньте их из меня, пожалуйста.
я читала, что будет больно
и что будут последствия.
понимаете, нет никакой возможности.
разумеется, идиотка, без всякого
понятия о морали и нравственности.
разумеется, нужно было
не выходить из комнаты,
как поступают все приличные девочки,
точнее, как не поступают.
образ бездействия
висел в деревянном углу; если бы
у меня была деловая хватка, я могла бы узнать,
сколько он стоит теперь,
много, наверное.
может быть, даже целое состояние,
хотя это просто доска, и левкас, и фольга,
и хрусталины с люстры, и свечка в консервной банке.
камень гроба отвален, и там его нет.
есть, понимаете, мальчик Дима, и девочка Даша,
и дяденька Лёва, и тётенька Люда,
и все остальные; так вот, пока они есть —
выньте их из меня, пожалуйста.
пока они смотрят, что снег и что небо,
и котиков своих, понимаете, фотографируют,
и варят суп, а на соседней конфорке клейстер,
потому что обои, если ещё не поздно.
если не поздно — пусть будут: бежевые, и в полосочку,
и в цветочек, пожалуйста, или пусть никаких обоев,
но хотя бы стены, которые можно когда-нибудь
хотя бы покрасить или оклеить газетами.

я всё хорошо обдумала.
честное слово, нет никакой возможности.
у меня есть ж/п, и в/о, и даже ч/ю,
а возможности, понимаете, нет.
я хочу оплакать мальчика Диму, и девочку Дашу,
и дяденьку Лёву, и тётеньку Люду
в сослагательном наклонении.
были бы они смуглые и золотоглазые,
были бы — это дело совсем другое,
а если в действительном — я же тогда умру,
пожалейте меня, пожалуйста.

а он говорит — мне даже их не жалко.
а ты-то куда. 
ты куда, говорит, собираешься.

поздно уже.

Екатерина Перченкова