«По фактическому содержанию, по форме, по технике обработки и подачи материала средневековые исторические произведения стояли … бесконечно ниже античных образцов», сообщает О.Л.. «Эти произведения заполнены, прежде всего, различными чудесами, легендами, нелепыми измышлениями … [которые] хронисты [имели обыкновение] выдавать … за истину, не заботясь о критической проверке самых невероятных данных и … не подвергая их ни малейшему сомнению».
И действительно, Античности это нимало не свойственно, скептически воспринимает легенды и мифы уже первый греческий историк Гекатей, который начинает свой труд со слов: «Я пишу это так, как мне представляется истинным, ибо рассказы эллинов многоразличны и смехотворны, как мне кажется». Он пытается рационализировать мифы, удалить из них волшебное (воображая, что изначально они могли иметь отношение к реальности, что, конечно же, не так).
Вот и Дионисий, повествуя об истории Ромула и Рема, упоминает историков, которые уверены, «что историческому сочинению не пристало ничего из мифологических россказней» и «насмехаются … над ручной волчицей, которая дала детям свои сосцы, как над полной нелепицей»: как и все другие авторы, упоминающие волчицу, он передаёт наивную рационализацию этого мифа, согласно которому не волчица то была, но женщина-проститутка, которую тоже называли в Риме этим словом. В общем, для всех них история столь же невероятна, сколь и для нас, и такое отношение повсеместно; иное мы видим в Средние века.
Впрочем, дело, отмечает О.Л., не только и «не столько в „легковерии“, сколько в самом бесцеремонном обращении средневековых историков с фактами, которые ими извращаются или даже выдумываются … свою политическую или иную тенденцию историк раннего средневековья проводил преимущественно путем сочинения нужных ему данных».
Позднее ситуация стала не лучше, а просто качественнее, менее топорной: как говорит Вайнштейн, «в связи с историографией XII и последующих столетий» мы можем говорить лишь о начале «относительно умелой фальсификации истории». Словом, мы видим разительный контраст с теми временами, когда Цицерон требовал от историка соблюдения принципа ne quid falsi audeat, ne quid veri non audeat.
Вайнштейн далее говорит, что «по части объяснения исторических событий все дело сводится к тому, что „бог покарал“ такого-то за грехи, и он потерпел поражение либо умер, и т. д.», i.e. тому, что им характеризуется как «убогий провиденциализм». Г. фон Зибель (1885) утверждал, что тогда люди «не имели представления об исторически обоснованном суждении … исторической реальности … даже намека на критическое рассмотрение … фантазия всюду преобладала над рассудком». Подобная мотивация никогда не встречается у авторов античных, которых бы просто подняли на смех за подобное.
Отношение это идёт от Августина Аврелия, который писал: «Мы опираемся в истории на нашу веру и на авторитет бога и убеждены, что все, противоречащее этому, безусловно лживо»; Вайнштейн (1964) отмечает, что «эти слова как бы предвосхитили господствовавшие на протяжении целого тысячелетия после Августина отношение к истории и к исторической истине».
⬅️⬆️«Кто такие „средневековые дебилы“?», 6/11 ➡️
