Во многих культурах, пишет Кори, жертва изнасилования обвинялась наравне с преступником: женщина, которая имела сексуальную связь вне брака, согласно этой логике, нечиста вне зависимости от обстоятельств, и уже оттого виновата. В азиатских обществах, обитающих в вечном Средневековье, от «порченного товара» зачастую ожидалось, что он покончит с собой, чтобы не тяготить семью. Да и в наши дни стало несильно лучше, и опросы народонаселения на сей счёт неизменно крайне прискорбны. «У нас нет причины полагать, что афинянин бы согласился с этой точкой зрения», отмечает, между тем, Кори; ничего такого, что сейчас называют victimblaming'ом, греки не знали, и с супругой, с которой случилось несчастье, отнюдь не разводились, «нет у нас и свидетельств в пользу того, что жертву ждало какое-либо наказание». Вот и римские Дигесты того же мнения: «закон … не обвиняет тех, кто подвергся stuprum насильно … их репутация остаётся незапятнанной и ничто не мешает их замужеству». Всё изменилось в более поздние времена, с наступлением христианизации. Император Константин полагал, что жертва ничуть не менее виновата, чем преступник, и считал, что если она уступала во время насилия, то её следует вместе сжигать заживо вместе с насильником — но даже если нет, всё равно назначалось наказание. Августин Аврелий в сочинении «О граде Божьем» доказывал, что в изнасиловании нет ничего страшного, ведь неприятности происходят с бренным телом, душа же при этом остаётся незапятнанной; он полагал, что pudicitia, чистота, целомудрие относится исключительно к душевным характеристикам. Так что в изнасиловании нет никакого состава преступления, такой тут вывод. Аврелий, ergo, никак не может взять в толк, отчего прекрасная Лукреция покончила с собой после насилия со стороны сына последнего римского царя, ведь ничего такого, по его логике, не случилось. К счастью, в наши дни мало кто согласится с этими глупостями, ведь мы, как и римляне, полагаем, что нарушение границ тела гражданина — тяжкое преступление, за которое не следует давать спуску. Фома Аквинский и вовсе дошёл до того, что полагал мастурбацию более страшным преступлением, чем изнасилование — ведь оные не приводят к зачатию, в отличие от последнего, а значит, оно богоугодно. «Наитягчайщим» называет он «противоестественный порок» (de peccato contra naturam), который «может происходить … путём исторжения семени без соития ради полового удовольствия»; далее он упоминает более допустимые действия, и в их числе — «насилие над девой … и насилие жены». Воистину не зря наступившие тогда времена назвали Тёмными веками, понадобился далеко не один век, чтобы мы начали возвращение к античной норме в этом отношении, преодолев наступившее средневековое скотство. Однако и сейчас стремиться есть к чему, нам всё ещё далеко до древних в плане обсуждаемого вопроса, для полноценной победы над азиатщиной предстоит ещё много кропотливой работы над собой. «Кому выгоден миф, будто в Античности царила „культура изнасилования“?», 7/7