Бадью показал, что сталинские показательные процессы, эти страстные попытки очистить Реальное от ускользающей реальности, неизбежно оканчивались полной противоположностью - одержимостью чистой видимостью. В сталинистском универсуме страсть к Реальному (безжалостное осуществление социализма), таким образом, достигает своей кульминации в ритуальных инсценировках показных спектаклей, в истинность которых никто не верит. Суть этой инверсии состоит в изначальной невозможности провести ясное различие между обманчивой реальностью и некоторым устойчивым ядром Реального: любая позитивная частица реальности априори вызывает подозрения, поскольку (как нам известно от Лакана) Реальное Вещи - это в конечном итоге другое название Пустоты. Стремление к Реальному, таким образом, равнозначно полному уничтожению, (само)разрушительной ярости, в которой единственный способ проследить различие между видимостью и Реальным - постановка фальшивого спектакля. Фундаментальная иллюзия здесь в том, что после насильственной очистительной работы Новый Человек должен появиться ex nihilo, свободным от грязи прошлого. В такой перспективе «реальные люди» сводятся к необработанному материалу, который можно безжалостно эксплуатировать для строительства нового (сталинское революционное определение человека: «человек - это то, что следует разрушить, уничтожить, безжалостно переработать, для того, чтобы произвести нового человека»). Здесь мы ощущаем конфликт между рядом «обычных» элементов («обычные» люди как «материал» истории) и особым «пустым» элементом (социалистический «Новый Человек», который поначалу представляет собой пустое место, заполняемое позитивным содержанием во время революционного шума). В революции нет никакого априорно позитивного определения Нового Человека. Революцию нельзя оправдать позитивным представлением о том, что человеческая сущность, «отчужденная» в современных условиях, реализуется в революционном процессе. Единственное оправдание революции негативно: желание порвать с Прошлым. Можно сказать еще точнее: причина такой разрушительности сталинских неистовых чисток состоит в том, что они были основаны на вере в то, что после завершения разрушительной работы чистки что-то останется, возвышенный «неделимый остаток», образец Нового. Именно для того, чтобы скрыть факт, что за ним ничего не стоит, революционер должен цепляться за насилие как единственный признак его подлинности, и именно этот уровень критики сталинизма, как правило, не осознают в качестве причины, объясняющей привязанность коммунистов к Партии. Скажем, когда в 1939-1941 годах просоветские коммунисты дважды неожиданно должны были менять линию своих партий (после подписания советско-германского пакта империализм, а не фашизм, стал для них главным врагом, а с 22 июня 1941 года, когда Германия напала на Советский Союз, народный фронт вновь должен был противостоять фашистскому зверю), именно брутальность, с которой им навязывали изменение позиции, была тем, что притягивало их. Аналогично, сами чистки обладали необъяснимым очарованием, особенно для интеллектуалов: их «иррациональная» жестокость служила своего рода онтологическим доказательством, свидетельствующем о том факте, что мы имеем дело с Реальным, а не просто с пустыми планами. Партия была безжалостно жестокой, но эта жестокость означала дело. Так, если страсть к Реальному оканчивается чистой видимостью политического театра, то «постмодернистская» страсть к видимости у Последних людей оканчивается своего рода Реальным. Жижек. С «Добро пожаловать в пустыню Реального II: Размышления о Всемирном торговом центре - третья версия»