Спасли меня один человек и две вещи: муж, подписка на New York Times Cooking и рутина. Муж готовил больше чем, кажется, когда-либо в жизни и не замечал (или делал вид, что не замечает? надо уточнить) моё кислое лицо человека, который от еды получает примерно столько же удовольствия, сколько получал бы от того, что жуёт картон. New York Times Cooking давал мне курируемые редакторами списки рецептов. Можно было выбрать любой рецепт на полчаса и получится что-то съедобное — редкий случай, когда рецепты действительно тестируются, а тайминги не занижаются.

И, наконец, рутина. Начиная с первого карантина, мы стали садиться, обсуждать и записывать, что мы будем есть всю неделю. Тогда это была логистическая необходимость: мы старались минимизировать походы в супермаркет. Раньше я планировала еду максимум на пару дней вперед — ориентируясь исключительно на то, в каком направлении горит огонь в моем гастрономически-настроенном сердце. В общем, огонь погас, а привычка осталась. В самые тёмные времена моей кулинарной дисфории, планы на неделю были довольно прозаичные: “что-нибудь из курицы” и куриные грудки оказывались в духовке с какими-нибудь овощами. “Какие-нибудь макароны” и мы ели спагетти с чесноком и пармезаном.

Постепенно мне становилось лучше и интерес к еде возвращался. Неспешно, очень неспешно мне снова становилось интересно экспериментировать с новыми рецептами и придумывать свои. На этой неделе, например, я собираюсь попробовать сделать ньокки из рикотты с beurre noisette и шалфеем. Посмотрим, что получился. Но в меню ньокки уже внесены потому что еженедельные меню по-прежнему с нами.