Автобус. Я спускаюсь за руку с бабушкой к остановке — сентябрь, слякоть и холод. Отчетливо помню лужи и мысли, что в них хочется искупать как в море. Мы с бабушкой то друзья, то враги. Она холодная как льдина, из-за которой затонул Титаник. Она сама — Титаник, который тонет в океане собственного одиночества из детства. Я так хочу, чтобы она меня полюбила. Такой, какая я есть. А она закрыта на замок — я всё никак не могу найти ключик. И я могу задавать лишь вопросы — «бабуль, а у ребеночка в животе у мамы кроватка есть?» Не помню ответа. Но помню то чувство, когда пробиваешься через броню человека. На другой стороне воспоминание с раскрасками — дедушка купил новые карандаши. Мы ставим табуретку и по очереди раскрашиваем — я, он, я, он. Он большой, взрослый, такой мягкий и теплый, помню его обрубок вместо указательного пальца. Он пахнет домом. Он позволяет управлять и командовать, ругать за то, что выходит за края раскраски. С ним можно просто быть. С ним не нужно никому пробираться. Так вот, оба воспоминания — про любовь. Но в разных её агрегатных состояниях.