Уже в следующем году Фрейд писал В.Флиссу о своем «удивлении тем, что во всех случаях отца, не исключая и моего собственного, приходится обвинять в извращении»; и «осознании неожиданной частоты истерии», тогда как, конечно, такие широко распространенные извращения в отношении детей маловероятны. Социальные последствия признания широты проблемы были слишком высокими, и общество предпочло снова стигматизировать больных истерией симулянтами. Примерно в то же время правление республики во Франции окончательно устоялось. Политический импульс, поддерживающий научные изыскания в сфере психиатрии, иссяк. Феминистическое движение в Европе было еще слабым, а поднимать на поверхность проблемы сексуальной эксплуатации детей и женщин (тем более, со стороны мужчин, занимавших доминирующее положение и в политике, и в науке, и где только ни где) стало как-то не к месту. Со временем, находясь в научной изоляции, подвергаясь тотальному остракизму со стороны своих коллег, встречая все больше и больше свидетельств глубины бездны сексуальной эксплуатации женщин и детей, кукушечка у Фрейда начала съезжать, и в дело вступили психологические защиты, кои он так много и с удовольствием впервые описал. В какой-то момент помимо признания травматического опыта у одной из его пациенток (Доры), он стал настаивать на том, что она сама жаждала быть сексуально использованной. В конце концов теория обольщения заместилась теорией Эдипова комплекса, в основании которой лежали не травматические события, а внутренние либидозные импульсы. Фрейд заключает, что выслушанные им истории совращения представляли собой лишь запрещенные фантазии и выдумки (за что его критикуют до сих пор). Однако сложно противостоять всеобщему стремлению к вытеснению и отрицанию существующих ужасов, тем более, когда собственная психика тоже не особенно стремится это принять. Фрейд сам отказался от исследования истерии через призму сексуальной травматизации, постарался стереть ее из исследовательского поля. Были и те, кто продолжил работу в этом направлении. Можете уже догадаться, что их усилия на том этапе предались забвению. Потому что это слишком неприятно, чтобы проникнуть в массовое социальное сознание.