Такого рода нормы в нашем случае не предназначены для массового применения — они предназначены для устрашения. Людям рассказали, что за неправильное высказывание о спецоперации можно получить до 15 лет, теперь им расскажут, что за общение с иностранцами можно получить до 20. Поэтому надо быть максимально осторожными и никак ни с кем не коммуницировать. ДАННОЕ СООБЩЕНИЕ (МАТЕРИАЛ) СОЗДАНО И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕНО ИНОСТРАННЫМ СРЕДСТВОМ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ,ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА, И (ИЛИ)РОССИЙСКИМ ЮРИДИЧЕСКИМ ЛИЦОМ, ВЫПОЛНЯЮЩИМ ФУНКЦИИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА Какие-то случаи показательные, как, например, приговор по статье о распространении ложной информации и дискредитации вооруженных сил в деле депутата [Алексея] Горинова. Такие же показательные случаи могут произойти [еще]. В нынешнем состоянии общества этого может быть достаточно, чтобы все остальные поняли, как надо и как не надо себя вести. Цели здесь скорее демонстративные: не уничтожение, а устрашение. Точечными репрессиями действительно можно запугать активное население. Это сочетается с побуждением к отъезду всех недовольных, о чем говорится напрямую. Людям дают понять, что лучше им не находиться в пределах Российской Федерации, если они хотят быть в безопасности. Многие люди, в том числе и я, внимают этим предупреждениям и поступают соответственно. Это помогает политической машине, освобождает ей руки и позволяет не устраивать действительно массовых репрессивных акций, потому что репрессии, на самом деле, непопулярны. Это мы знаем даже исходя из того несовершенного социологического инструментария, которым мы располагаем. Если посмотреть рейтинги страхов «Левада-Центра», то можно увидеть, как начиная с 2020 года страх массовых репрессий стал действительно массовым. Он вышел за пределы политизированной публики в столицах и обогнал, например, такие страхи, как нападение преступников и бедность. Репрессивные акции не вызывают у граждан энтузиазма. Они вызывают панику и беспокойство — на это и расчет. Мы видим, что, с одной стороны, репрессивные акции происходят, с другой стороны, не происходит их какого-то широкого рекламирования. Мы не видим, чтобы в каждом новостном выпуске [государственных каналов] нам показывали депутата [Алексея] Горинова и говорили: «Смотрите, вот он — национал-предатель, сел на семь лет! И так будет с каждым». Расчет [властей] на то, что эту информацию распространят социальные сети — как раз среди тех, кто придерживается оппозиционных взглядов и не доверяет официальной информации. Лояльная аудитория не нуждается в такого рода новостях. Что касается самих репрессий: первые три месяца спецоперации была стадия затишья во внутриэлитных репрессиях, сейчас мы это видим задним числом. До домашнего ареста Владимира Мау мы не видели преследований сколько-нибудь высокопоставленных фигур, а слухи о таковых (например, об опале [министра обороны Сергея] Шойгу, [главы Генштаба Валерия] Герасимова или главы Пятой службы ФСБ [Сергея Беседы]) торопливо опровергались. Трудно сказать, с чем была связана эта пауза: то ли с тем, что все силы были брошены на «спецоперацию» и ее многочисленные рубежи, нужно было показать единство госаппарата, то ли с тем, что вокруг Санкт-Петербургского экономического форума хотелось создать более-менее мирную обстановку. Может, были причины, связанные с внутренней ситуацией в спецслужбах, которые осуществляют эту репрессивную активность. Она [стадия затишья] закончилась с обвинением ректора РАНХиГС [Владимира] Мау. Помимо этого, некоторое количество людей из силовых структур тоже успело за последние две недели пострадать. Тут можно вспомнить помощника [министра МВД Владимира] Колокольцева в Петербурге [Сергея Умнова] и двух генералов петербургской полиции [Алексея Семенова и Ивана Абакумова]. Если эта пауза была, то, видимо, она завершилась. Сейчас мы с точностью можем утверждать, что они [спецслужбы] опять проснулись".