ДОМАШНЕЕ ЧТЕНИЕ Повесть «Трудно быть богом» была написана Стругацкими в 1963 году. В будущем году, если доживем, будет 60 лет. Что такое 63-й год? Излет Оттепели. ХХ съезд остался где-то далеко, построена Берлинская стена, прогрохотал Карибский кризис, вышел «Один день Ивана Денисовича», расстреляли рабочих в Новочеркасске, разгромили выставку в Манеже. А они сидели и писали… Как они так все понимали уже в те времена? Перечитывая и «Трудно быть богом», и «Улитку», и «Гадких лебедей» я поражаюсь их прозрениям. И самое для меня удивительное — не только то, как они глубоко и бесстрашно анализировали тогдашний мир, а то, что эти прозрения остаются актуальными и до сегодняшнего дня. Все изменилось, СССР распался, а интернет появился, наша жизнь рушится на глазах, а Румата по-прежнему пытается кому-то помочь, не проливая крови, и смотрит на тупых, ничего не понимающих, грубых и жестоких жителей Арканара. Которые все равно люди. И забывает о том, что они люди, а потом снова осознает это, потом снова забывает. Думаю, что Стругацкие ощущали похожие вещи, выходя из дома. И я сегодня, читая об очередных «Отрядах Путина», о циниках, демонстративно сжигающих иностранный паспорт или разбивающих айпэд, услышав в очередной раз «где вы были эти 8 лет?» или прочитав о тех, кто радуется войне (лично таких не видела), — испытываю брезгливое отвращение. Я, в отличие от Руматы, не претендую на то, чтобы быть богом. Я родилась в Арканаре. Но значит ли это, что я должна поддаться ненависти ко всем этим людишкам? К этим людям? «Из глубокой ниши в стене выступил штурмовик-часовой с топором наготове. — Не велено, — мрачно объявил он. — Что ты понимаешь, дурак! — небрежно сказал Румата, отводя его рукой. Он слышал, как штурмовик нерешительно топчется сзади, и вдруг поймал себя на мысли о том, что оскорбительные словечки и небрежные жесты получаются у него рефлекторно, что он уже не играет высокородного хама, а в значительной степени стал им. Он представил себя таким на Земле, и ему стало мерзко и стыдно. Почему? Что со мной произошло? Куда исчезло воспитанное и взлелеянное с детства уважение и доверие к себе подобным, к человеку, к замечательному существу, называемому „человек“? А ведь мне уже ничто не поможет, подумал он с ужасом. Ведь я же их по-настоящему ненавижу и презираю… Не жалею, нет — ненавижу и презираю. Я могу сколько угодно оправдывать тупость и зверство этого парня, мимо которого я сейчас проскочил, социальные условия, жуткое воспитание, все, что угодно, но я теперь отчетливо вижу, что это мой враг, враг всего, что я люблю, враг моих друзей, враг того, что я считаю самым святым. И ненавижу я его не теоретически, не как „типичного представителя“, а его самого, его как личность. Ненавижу его слюнявую морду, вонь его немытого тела, его слепую веру, его злобу ко всему, что выходит за пределы половых отправлений и выпивки. Вот он топчется, этот недоросль, которого еще полгода назад толстопузый папаша порол, тщась приспособить к торговле лежалой мукой и засахарившимся вареньем, сопит, стоеросовая дубина, мучительно пытаясь вспомнить параграфы скверно вызубренного устава, и никак не может сообразить, нужно ли рубить благородного дона топором, орать ли „караул!“ или просто махнуть рукой — все равно никто не узнает. И он махнет на все рукой, вернется в свою нишу, сунет в пасть ком жевательной коры и будет чавкать, пуская слюни и причмокивая. И ничего на свете он не хочет знать, и ни о чем на свете он не хочет думать. Думать! А чем лучше орел наш дон Рэба? Да, конечно, его психология запутанней и рефлексы сложней, но мысли его подобны вот этим пропахшим аммиаком и преступлениями лабиринтам дворца, и он совершенно уже невыразимо гнусен — страшный преступник и бессовестный паук. Я пришел сюда любить людей, помочь им разогнуться, увидеть небо. Нет, я плохой разведчик, подумал он с раскаянием. Я никуда не годный историк. И когда это я успел провалиться в трясину, о которой говорил дон Кондор? Разве бог имеет право на какое-нибудь чувство, кроме жалости?»