ХЛЕБ ИЗГНАНЬЯ 20 февраля я приехала в отель в приморском городке под Афинами. Молодой человек на ресепшене заметил: «Здесь сейчас очень спокойно» — «Так за этим я сюда и приехала», — бодро ответила я. Прошло четыре дня и спокойствие кончилось. Я выбросила свой обратный билет в Москву и купила билет в Лиссабон. Здесь сегодня и пишу… О том, что жизнь на чужбине невесела, написано столько, что трудно придумать что-то новое. А новые изгнанники все пишут и пишут. Данте слышит в Раю предсказание, которое в его реальной жизни уже сбылось: «Ты бросишь все, к чему твои желанья Стремились нежно; эту язву нам Всего быстрей наносит лук изгнанья. Ты будешь знать, как горестен устам Чужой ломоть, как трудно на чужбине Сходить и восходить по ступеням». Пока искала в интернете цитату, наткнулась на рассуждение о том, что, вообще-то, Данте констатировал факт — в оригинале хлеб изгнания не горек, а солон — и дело в том, что в Тоскане пекут пресный хлеб, а на севере, куда он отправился в изгнание — соленый, непривычный для флорентийца. И это, кстати, удивительное наблюдение. Непривычная еда — одна из вроде бы мелочей, которые часто очень сильно бьют по уехавшим. Помню, как тосковала сестра моей бабушки в Израиле по черному хлебу. А вот набоковский Годунов-Чердынцев бродит по берлинской улице, вид колеблющегося от ветра «призрачного круга на сыром асфальте» вдруг пробуждает в нем стихи — и он начинает повторять «Благодарю тебя, отчизна», а потом в душе рождается еще «за злую даль благодарю». Ремарковский Равик (который в современных переводах стал Равичем) выходит на площадь Звезды в Париже и ощущает абсолютное одиночество: «Перед ними раскинулась только сама площадь, широченная, с разбросанными тут и там тусклыми лунами фонарей и мощной каменной аркой посередине, чья громада, пропадая в мглистой дымке, казалось, подпирает собой насупленное небо, укрывая исполинскими сводами сиротливое, бледное и трепетное пламя на могиле неизвестного солдата, словно это последняя могила рода человеческого, затерянная среди безлюдья вечной ночи». Мне, вообще-то, намного лучше (пока), чем всем этим и многим другим реальным и придуманным изгнанникам. Я гуляю с внучкой, окружена заботой близких, интернет позволяет (пока) общаться с теми, кто остался дома, я могу заниматься своим делом, мой канал (пока) работает. И, кстати, я могу говорить все, что хочу, не думая о том, как это может повредить моей школе или фонду моего сына. Надо сказать, что это ОЧЕНЬ большое удовольствие — возможность называть все своими именами, не оглядываясь. Но интернет каждую минуту приносит что-то жуткое. И помимо страшных сообщений о разрушенных городах, горящей АЭС, потерянных жизнях — еще и постоянные посты о том, кто героически решил остаться, а кто покинул страну. И это дополнительный ужас. Ясно, что на фоне новостей о бомбежках и о безумии в России новости об очередных друзьях, выпускниках, знакомых, родственниках, добравшихся до Еревана, Тбилиси или Стамбула, — это, скорее, радостные известия, но кто знает, что будет со всеми нами дальше? На мой взгляд, одна из самых печальных историй изгнания, это судьба великого правителя Афин Фемистокла. Фемистокл был изгнан, другие греческие города не хотели его принимать, и он был вынужден отправиться к своим злейшим врагам — в Персию. Он попросил «личной аудиенции» с царем, и его предупредили, что у персов принято простираться ниц перед государем. И пришлось свободному афинянину пасть ниц. А царь выделил ему богатые города в управление, но прошло время, и он сообщил Фемистоклу, что пришла пора расплатиться. Царь хотел, чтобы Фемистокл помогал ему в войне с Афинами. И тогда изгнанник принял яд, чтобы не идти против родного города. Скорее всего, это сказка, и есть другие версии судьбы Фемистокла. Будем надеяться, что нас минуют самые тяжелые искушения и унижения эмигрантской жизни. А пока что будем жрать «хлеб изгнанья, не оставляя корок», читать новости и пользоваться свободой слова. Свобода — очень неплохая штука. Нет войне!