ДОН ЖУАН И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ Одно из сильных впечатлений моих школьных лет — постановка пьесы Мольера «Дон Жуан» в Театре на Малой Бронной Анатолия Эфроса. Ходила на этот спектакль трижды — видела обоих (совершенно разных) Дон Жуанов — Михаила Козакова и Николая Волкова, и Сганарелей — Леонида Каневского и Льва Дурова. И очень хорошо помню, какую симпатию вызывал у меня Дон Жуан, как не хотелось, чтобы он погиб и отправился в ад. Можно было бы это списать на восторженность старшеклассницы, но сегодня-то я знаю, что Мольера обвиняли в том, что он, дескать, слишком симпатизирует своему мерзкому герою — в ад-то его отправил, а какие монологи вложил в его уста! А через сто с лишним лет после Мольера Моцарт напишет своего «Дон Жуана», где жуткое появление Командора можно воспринять как долгожданное наказание, а можно (как и делали многочисленные романтики начиная с Гофмана) — как гибель свободолюбивого бунтаря. И чем ближе к нашему времени, тем больше можно найти прекрасных, трагичных, вызывающих восхищение Дон Жуанов. Что это? Проявление духовного кризиса всей европейской цивилизации или, наоборот, доведенное до предела свободное развитие личности. А может быть, и то и другое? Просто как две стороны одной медали — безграничный индивидуализм — и заплаченная за него цена? Во всяком случае история Дон Жуана — это не просто рассказ о коварном соблазнителе, который понес заслуженное наказание. В этой истории — кто бы ее ни излагал (а занимались этим ооочень многие) — есть и отношения человека с Богом, и самоутверждение, и вызов, страх перед смертью — и бесстрашие перед ее лицом, и еще многое-многое другое. Безусловно, дурно соблазнять женщин, обманывать и бросать доверившихся тебе, и еще хуже убивать людей, но есть что-то в этой истории, что выводит ее за пределы обычного бытового рассказа о развратнике и убийце, а превращает в великое повествование о борьбе человеческого духа. И каждый раз, когда я пересматриваю формановского «Амадея», то в том месте, где Сальери понимает, что для Моцарта образ Командора сливается с образом отца, страшно гремит на сцене музыка и раздается громовой окрик: «Don Giovanni!» — то сердце замирает. И вечно будет звучать в русской культуре последний крик Гуана: «Я гибну — кончено — о дона Анна!» Обо всех Дон Жуанах не рассказать и не написать — но о некоторых, и о том, как складывался этот столь знакомый нам образ, пойдет речь в новом выпуске «Уроков истории с Тамарой Эйдельман».