«ПРЕКРАСЕН НАШ СОЮЗ…» Сегодня — день смерти моего отца. А в субботу я была в гостях у его одноклассника — ему только что исполнилось 92 года… Было немного странно в последнюю субботу ноября отправляться в гости, потому что уже много лет всем, кто был связан с выпуском 110-й школы 1947 года, было известно, что это день встречи класса… Сначала в течение долгих лет день назывался «мальчишник» — школа-то была мужской, — на «мальчишник» не пускали ни жен, ни детей. Потом время шло, «мальчики», увы, стали умирать. И тогда оставшиеся помягчели — последние лет тридцать на «мальчишниках» собираются жены и вдовы, дети и внуки. Теперь из-за ковида последние четверо одноклассников только перезваниваются. Вспоминают своих друзей, свой поразительный, блистательный класс, из которого вышел выдающийся врач и замечательные физики, капитан дальнего плавания и другой моряк, который оставил флот, чтобы стать директором музея, а вернее, поместья, когда-то принадлежавшего его деду. А еще режиссер, архитектор, инженер, историк, латиноамериканист… Впрочем, зачем все это перечислять? Главное, что это были люди, несмотря на все огромные различия между ними удивительным образом сохранившие ощущение братства. Каждый раз, когда папа писал о пушкинском Лицее, он вспоминал своих школьных друзей, — в этом можно не сомневаться. Во вступлении к книге «Прекрасен наш союз», как раз посвященной истории лицейского братства и судьбам лицеистов, он пишет: «Эта книга — история одного класса. Класс как класс — тридцать человек; мальчишки как мальчишки, проучившиеся вместе с двенадцати до восемнадцати лет и после никогда о том не забывавшие. Легко догадаться, что в этой книге читателю, конечно, встретятся школьные труды и веселые проказы, юные споры и первая любовь, ожидание будущего и сожаление о прошедшем; всегдашнее (и в двадцать, и в сорок, и в восемьдесят лет) «а помнишь?..»; и традиционные вечера встречи в некий определенный день. Здесь будут и серьезные, обидные объяснения с тем, кто казался всегда своим; но вдруг оказался совсем на себя непохож; здесь и первые утраты, прощание навсегда… Книга о друзьях. Тот, кто ее откроет, не сможет не задуматься о своем: а как же у меня, у нас все было и будет? И почему порою именно так, как у них? И отчего же не так? И нам, которым еще жить, нужно познакомиться с одним классом, который уже прошел по жизни до конца. Прошел много лет назад…» В первые годы после школы, как рассказывал папа, они собирались не так уж часто, но позже, по мере того, как мальчики взрослели, а потом уже и старели, они все сильнее ощущали необходимость увидеться — с кем-то чуть ли не каждый день, а вот так — всем классом — пусть хотя бы раз в год, — и вспомнить невероятного директора Ивана Кузьмича Новикова, учителей — прекрасных, смешных, деспотических — разных. Школа была, конечно, традиционной, со строгими правилами, со стеклянными вставками в дверях классов, чтобы Иван Кузьмич мог, проходя по коридору, видеть, что происходит (однажды так он заметил, что ученик Натан Эйдельман ест прямо на уроке). И учителя были очень разные. Но каким-то образом здесь в те страшные годы, когда одного из мальчиков увели прямо из класса, и одноклассники увидели его только через много лет, когда вокруг становилось все страшнее, Иван Кузьмич вел «Урок газеты» и говорил: «Учитесь читать между строк» (Это в 40-е годы!). Он сумел создать такую обстановку, в которой дети наркомов не считали, что им позволено больше, чем детям журналистов, а когда ему было приказано не давать еврейским мальчикам золотых медалей, то он не стал ломать комедию, а честно вызвал нескольких из них, в том числе моего отца, и предложил самим выбрать себе по четверке. И еще каким-то образом в те годы, когда жены отрекались от мужей, а дети от родителей, этих мальчиков научили дружить так, что дружба эта сохраняется и сегодня, через 70 с лишним лет после выпуска. Это, наверное, значит не меньше, чем любые их профессиональные достижения.»