По поводу российской и французской пенсионных систем. Дело ведь действительно не в различиях — и вызываемой реформами реакцией общества. Коллеги выше уже отметили, что во Франции протест имеет глубокую историю, даже куда глубже 1968 года, можно смело вести ее к времени Первой Республики. Можно сказать, что возмущение — это перманентное состояние коренного француза, помноженное на неустроенность жизни несколько волн мигрантов. С этим возмущение французское правительство уже давно привыкло сосуществовать, жить, продвигая, в том числе, и непопулярные меры. Но дело еще и в том, что французы имеют привычку планировать свою жизнь, в том числе, и в старости. Они вполне уверены, что доживут до старости, понимают, чем они займутся на склоне лет, что пенсия вполне может позволить им жить (несмотря на все риски французской пенсионной системы). Но статистика — вещь упрямая. Уровень жизни в Франции не растет, он падает, на рынке труда бешеная конкуренция за вакансии с «новыми» французами. В этой ситуации грело только одно: скоро пенсия, расслабимся. И тут вам месье в правительстве говорят: а нет, рановато вам на пенсию. Надо поработать. Как и в Франции, экономика диктует правила игры пенсионной системе и в России. Но у нас несколько отличная история. Во-первых, менталитет. Россияне относятся к пенсии как к чему-то очень далекому и не скорому. Поэтому во сколько она наступит, в 60 или 65, по факту мало кого волнует. Этакий здоровый фатализм. Во-вторых, россияне стали объективно активнее, здоровее и дольше жить. За последние два десятка лет тенденция такая, ковидные годы, правда подкачали. А вот без работы россияне начинают чахнуть. Поэтому и на пенсии, рассматривая ее как некий бонус, продолжают работать очень многие. На октябрь 2022 года в России было более 8 млн работающих пенсионеров. В-третьих, кто бы что ни говорил, а жизнь в постоянную эпоху перемен настраивает на то, что пенсия — это хорошо, но «буду-ка я рассчитывать и на свои силы». В итоге — это и есть та разница между французским и русским.