Музыка и политика: как выбрать между кринжем и стыдобой Русский рок 80-х – это такой бульон, в котором сварилось поколение, родившихся в 80-е и 90-е. Они могли лет до 30-35 даже не видеть фильм Сергея Соловьева «Асса», не слушать Бориса Гребенщикова, плеваться от назойливости Виктора Цоя из колонок каждой летней кафешки. Но культурный код работал. При этом вторая волна русского рока (диски Sprite Охота, КИНОпробы и особенно саундтреки к Брату и Брату 2) для этого поколения была обязательным элементом инициации. Также, например, как и смесь Prodigy и Nirvana на школьной дискотеке. Главное отличие первой и второй волн русского рока в почти полном отсутствии у вскормленных Нашествием и продвигаемых Эрнстом музыкантов конца 90-х-начала нулевых протестной гражданской лирики. Для меня после бурного студенчества с памятными посещениями концертов в главном красноярском музыкальном баре «Че гевара» самым сильным разочарованием молодости (концом молодости) стало интервью Александра Васильева, в котором он рассказывал в начале 2010-х, что в современной России его все устраивает, и что он всегда просит организаторов концертов селить его за городом, чтобы он мог позаниматься йогой и помедитировать в покое. (Только через 10 лет Васильев снова «прозреет» и напишет песни «Письмо Гарри Поттеру» и «Кесарь») В теории литературы описывается ключевой признак упадка жанра – это когда внутри жанра появляется пародия на этот жанр. Вернее, когда появляется настолько гротескный образец жанра, что он-то этот жанр и убивает. И таким явлением для русского рока выступила группировка «Ленинград». Гипертрофированный социальный (но не политический) протест альбома «Для миллионов», уход семейных пар с оплаченного крупнейшей сотовой компанией региона бесплатного стадионного концерта в середине нулевых, сменились миксом из пошлятины припевов, исполняемых большеротыми и голосистыми солистками-однодневками, и куплетов Шнурова, по содержанию ничем не отличающихся от эстрадных частушечников с маленькой гармошкой в передаче «Аншлаг». Рок ушел из моей жизни, замолчала автомагнитола, дома не было колонок, зелененький квадратный iPod забился в угол в прикроватной тумбочке и не вынимался оттуда никогда. Прометеем выступил Окси на рэп-батлах. Он вернул гражданский пафос, сделал JBL-колонку на столе в зале и поездки под «Яндекс.Музыку» в машине одним из элементов семейного сплочения. После него смогли проявить себя те, кого сейчас признают музыкантами-иноагентами и вносят в черные списки для площадок организации концертов по стране. Рэп конца десятых был больше роком, чем весь рок нулевых и девяностых. Для поколения помладше (родившиеся в нулевые) идолом стал Моргенштерн (признан в 2022 году иностранным агентом). Причем Моргенштерн должен был убить рэп, как это сделал Шнуров с роком, но в определенный момент что-то пошло не так, и вместо того, чтобы задушить Алишера в объятьях ему стали предъявлять. Сейчас Мирон и Алишер – это Борис и Витя в середине 80-х. Я вспоминаю, как Гребенщиков рассказывал, что, когда впервые услышал в ленинградской электричке, как поет Цой, то подумал, что за него ему никогда не будет стыдно. Стыдно – это характеристика с социальным смыслом, а кринж больше про индивидуальное чувство. Стыдно не может быть гилти плэже, а вот кринж еще как. Весь пост-постмодернизм ситуации русской музыкальной индустрии 20-х годов ХХI века будет как раз в разворачивании этого антагонизма кринжа и стыдобы. И несмотря на всю игру в метамодерн и постправду каждый из нас, если будет честен с собой, сможет их различать.