Зло каждодневное, которое не думает даже делать зла, а просто так живет. Мы сталкиваемся, например, с таким хамством нашего времени, как бюрократия. Бюрократия психологически построена на хамстве, и то, о чем писал Пушкин, цитируя повесть Павлова, — развалиться, когда перед тобой стоят, грубостью отвечать на вежливость, заставить ждать — это черты бюрократии. Но не потому, что бюрократ — злой человек, не потому, что он преступник или злодей. Это — выражение его социальной нормы. Именно поэтому порождение бюрократии и хамства — отдельного человека — нельзя винить, так же как нельзя винить печень за то, что она выделяет желчь. Это социальная позиция, которая ничего другого выделить не может. Чехов говорит о том же — о зле обычном, о пошлом зле: «Они не уничижают себя с тою целью, чтобы вызвать в другом сочувствие». Это любопытная вещь. Казалось бы, очень второстепенная черта, но мне приходилось иметь дело с людьми, соприкасавшимися с уголовным миром. Меня интересовали эти люди. Я заметил такую черту, очень распространенную, как сентиментальность, повышенную жалость к себе, чрезвычайную готовность поплакаться над своей судьбой. Очень часто это сочетается с жестокостью, даже, более того, она подразумевается. С этим, между прочим, связан фольклор уголовного мира, он всегда сентиментален, всегда рассчитан на то, чтобы вызвать жалость, и поэтому герой его называется, как правило, «бедный мальчонка». Отождествление себя с ребенком и представление обидчика, что он — обиженный, и отсюда обычная норма хамского поведения — то, что в Уголовном кодексе назвали бы превышением меры обороны. Очень часто, когда разбираешь хулиганский случай или беседуешь по-человечески с людьми, которые совершают такие дела, наталкиваешься на убеждение, что он оборонялся, что все против него. Если он видит человека — предположим, что ему не понравилось, как этот человек одет, — он убежден, что этот человек над ним смеется своей одеждой, и поэтому он имеет право подойти и его оскорбить. Обычная формула. «А что он о себе думает, а что он шляпу надел, а что он в очках?» Сейчас перестали придираться к очкам, а в период моей молодости на улице — в Ленинграде бывали такие улицы, не только знаменитая Лиговка (по сути дела, и все дворы), где царила эта хулиганская атмосфера, — появиться в очках было нельзя. Кажется, чего обидного, почему надо к этому придираться? Но в этой психологии, глубоко ущербной, есть представление о том, что весь мир меня обижает и я на самом деле совсем не нападающий, я — бедный защищающийся. Чехов коснулся еще одной стороны. Он говорил о том, что такое интеллигентное отношение к любви. В женщине воспитанные люди ценят мать, а не бабу, с которой спят. И дальше Чехов отмечал еще одну вещь: «Они воспитывают в себе эстетику». И пояснял, что значит эстетика в этом смысле: «Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплеванному полу». По сути дела, Чехов очертил границы понятия интеллигентности. Но за этими простыми и, казалось бы, элементарными, даже упрощенными и полушуточными словами (потому что он пишет близкому и хорошему человеку) стоит очень высокий нравственный идеал. У Чехова был замысел такой — показать человека, который всю жизнь выдавливает из себя раба и наконец чувствует себя свободным. Итак, интеллигентный человек — это человек внутренне свободный, бесспорно уважающий себя.