Когда его спросили, не из тех ли он Муравьевых, он сказал: «Я не из тех Муравьевых, которых вешают, а из тех, которые вешают». Это ответ Городничего [персонаж «Ревизора»]. Это то же самое глубочайшее неуважение к себе! Об этом в свое время Пушкин писал Чаадаеву, не соглашаясь с его общей оценкой русской истории: «Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние». Итак, в основе лежит психология униженного человека. Соединение униженности с определенными душевными качествами, главным образом, как мы увидим дальше, с выпадением из культурной традиции, приводит к тому, что желание унизить другого дополняется желанием разрушать. Вот такой комплекс, который мы часто наблюдаем, — бессмысленное разрушение. Совсем недавно реставрировали памятник Бэру в Тарту на Тоомемяги. Шишечки на ограде были выкрашены золоченой краской — не золотом, а самой дешевой «золотой» краской. Не прошло и двух недель, как их обломали. Чугун обломать — для этого же сила нужна! У кого-то чесались руки разрушить. Опять-таки здесь человек, в основе своей, унижен, он живет серой, скучной жизнью. М. Горький неоднократно подчеркивал, что корень хулиганства — в скуке, а скука порождается неодаренностью. Сочетание неодаренности с социальной заброшенностью, с униженностью порождает «комплекс трущоб» — комплекс разрушительный; он и вырывается наружу в форме хамства. Есть еще один психологический комплекс. Я бы назвал его «комплексом оккупанта». Был у меня как-то в 1943 году разговор с пленным немцем. Мы сидели в землянке под сильным артиллерийским немецким огнем, который мог убить его так же, как и меня, так же, как нас всех, и разговаривали мы отчасти даже по-товарищески. Мы захватили его в деревне, где женщина рассказывала нам, как немцы стояли в ее доме и как на столе, где крестьяне ели, они давили вшей и, кроме того, не стеснялись при ней ходить голыми. Я разговаривал с этим человеком и узнал, что он учитель и, в общем, человек как бы моего круга, мы довольно легко нашли общий язык. И я его спросил: как же вы могли такое делать? Неужели вы у себя дома такое делаете? И он ответил — я не точно помню, не дословно — но смысл таков: «Ну, дома — это совершенно другое дело». Человек очень средний, он пережил много унижений и дома, и в армии, пока получил ефрейторский чин (об этом он тоже рассказывал), и он попадает как оккупант в чужую страну и становится господином. У него нет достаточной культуры, чтобы справиться с этим новым своим положением, и он выражает его в том, что свою старую культуру вычеркивает — он ее оставил дома. Я ручаюсь, что, вернувшись в отпуск домой, он снова станет культурным человеком. Но то, что он оккупант на чужой территории, сразу освобождает его от культуры. С другой стороны, он попадает в другую культурную атмосферу, но местной культуры он тоже знать не хочет. Он свою вычеркнул, чужой не получил, он остался свободным от культуры и этим упивается. Культура — вещь очень хорошая, конечно, но она нас всех и стесняет: не делай того, не делай этого, это стыдно делать. Ведь с чего начинается культура? Исторически — с запретов. В обществе возникает закон, и первый закон: нельзя жениться на сестре и матери — физически можно, но культура запрещает. Нельзя, скажем, что-то есть, предположим, запрещается, по Библии, есть кроликов. В некоторых странах предписывается есть тухлые яйца, а в других запрещается есть тухлые яйца, но все равно что-то запрещается есть. Видите, какая странная вещь: самые нужные, простые, естественные вещи — еда и секс — и на них накладывается запрет. Вот с этого начинается культура. Конечно, чем дальше, тем культура требует больших отказов, больших стеснений, она облагораживает чувства и превращает просто человека в интеллигентного человека. И поэтому определенным людям, особенно людям малокультурным или угнетенным своей серостью, социальной униженностью, очень хочется сбросить это все.