На закрывающем мероприятии Дронницы я сказал короткую итоговую речь, которую имеет смысл повторить в чуть отредактированном письменном виде. Полигон, где мы летали — ровно на том самом месте, где 1160 лет назад, в 862-м, была учреждена русская государственность: Рюриково городище. И откуда спустя 20 лет, в 882-м, уже Олег собирал свой первый поход на Киев. Мы всё время слышали, с раннего детства, какая Россия великая и древняя. Она-то и правда великая и древняя, но вот сейчас так вышло, что она — это мы; а мы не великие и не древние, а какие есть. И на то, как мы отыграем свой кон, смотрят и поколения предков, и поколения потомков. И особенность этого нашего кона такова, что воевать теперь приходится не только за русскую землю, но ещё и за русское небо. В котором вместо райских птиц — Сирина, Алконоста и Гамаюна — теперь летают и поют песни смерти совсем другие птицы: Мавики, Аутелы, Орланы и Байрактары. Президент сказал: «мы ещё толком даже не начинали». Если это так, по-моему, самое время всё-таки начать. Иначе можно попросту не успеть. И даже не заметить, что в этом длинном тысячелетнем ряду мы окажемся последними. Серьёзность момента состоит в том, что по противоположную сторону от нас не просто люди из плоти и крови, а, если угодно, «дух времени», Zeitgeist по Гегелю. Такое уже бывало — тот же Гегель в какой-то момент увидел воплощение Zeitgeist в Наполеоне, но нашим предкам это не помешало. Они его победили, будучи и вообще, и особенно по сравнению с Императором и его армией — отсталыми, устаревшими, несовременными, архаично-феодальными и к тому же насквозь офранцуженными. Правда, эта победа, противоречащая всей гегелевской логике неумолимости исторического прогресса, произвела на них столь неизгладимое впечатление, что кто-то отправился на Сенатскую свергать царя и учреждать конституцию, а кто-то, как гвардейский офицер Ахтырского полка и участник конного марша по Парижу Пётр Чаадаев, породил невзначай русскую философию. Со всем тянущимся — начиная с его писем — букетом родовых травм. Главная из которых — невзаимная любовь с Западом. А та, в свою очередь, разродилась меньше чем через век русской революцией, явившейся венцом попыток построить свою собственную Европу из говна и палок, но на прочных основаниях самой передовой на тот момент западной — марксистской — философии. Попытка не удалась, но от метода мы не отказались. Считается, что у нас нет идеологии, но все последние тридцать лет она таки была. Пусть и не написанная нигде, но интуитивно понятная всем сверху донизу. Её суть была в интеграции в глобальный мир, мир «Конца истории» по Фукуяме — практически любой ценой, на любых условиях, с готовностью сдать и пожертвовать чем угодно, лишь бы взяли в их песочницу играть в куличики. Мы очень далеко продвинулись на этом направлении, но в конце концов что-то сломалось. Выяснилось, что нас не берут ни тушкой, ни чучелом, даже если мы отдадим вообще всё и пожертвуем всем. Как быть в этой ситуации, мы не знаем; мы давно разучились искать другие решения. Мне проще — я клал с прибором и на цайтгайст, и на их дивный новый мир. Всё, что в нём когда-то было ценного, они сами к нынешнему моменту слили в унитаз. Они больше не ищут ни нового знания, ни новых земель и миров, ни счастья, ни справедливости. Но у них в руках и в умах — труд поколений их предков, которые как раз искали всего этого. И в процессе поисков создали лучшую в мире машину господства и подчинения, основанную на превосходстве технологий и знания. И мы сейчас имеем дело именно с ней. Предмет спора — не Крым, а Рим. Когда мы говорим «Крым наш», мы имеем в виду «Рим наш» — не город, а синоним цивилизации. Если у нас сейчас получится хотя бы просто выстоять, мы спасём нечто гораздо большее, чем только самих себя. Но надо выстоять.